Ta7i001
Посетитель
- 27 Янв 2026
- 4
- 0
Здравствуйте.
Долго не решалась подробно рассказать нашу историю. Сейчас я понимаю, что мне необходим не только совет о том, как помочь сыну, но и поддержка для меня самой.
Мы живём в Германии. Моему старшему сыну 18 лет. В течение нескольких лет он употребляет разные психоактивные вещества. Я знаю о каннабисе, кокаине, опиатах, неизвестных таблетках и капсулах. Возможно, были и другие вещества, о которых он мне не рассказывал.
За это время произошло несколько передозировок. В некоторых случаях сын терял сознание. Однажды он оставался без сознания около суток и находился в больнице, подключённый к медицинскому оборудованию.
Сейчас он впервые согласился пройти детоксикацию относительно добровольно. Однако сразу заявил, что после завершения «чистки» не собирается проходить терапию или реабилитацию.
Я не знаю, как действовать дальше.
Когда старшему сыну было шесть лет, наша семья переехала в Германию. Для него переезд оказался тяжёлым: в России он ходил в детский сад, а после переезда практически сразу оказался в школе, в другой языковой и социальной среде.
До этого произошёл ещё один травмирующий случай. Во время отдыха отец потерял сына на море. Ребёнка искали около 40 минут. После того как его нашли, отец дополнительно наказал его.
Позже в школе заметили изменения в поведении сына. Мы обращались к психологу. Нам говорили, что ребёнку необходимо работать с последствиями пережитого события, но полноценной длительной терапии тогда не получилось.
Я не могу утверждать, что именно этот случай стал причиной всех последующих проблем. Причины зависимости обычно нельзя свести к одному эпизоду. Но как мать я вижу, что у сына с детства были эмоциональные трудности, которые долго оставались нерешёнными.
Отношения сына с отцом всегда были сложными. Позже ему назначали препараты для лечения эмоциональных и психических нарушений. Названия и схемы менялись. Оценивать правильность этого лечения я не могу - это должен делать врач, располагающий полной медицинской документацией.
алкоголь - примерно с 11 лет;
табак и электронные сигареты - с 12 лет;
каннабис - примерно с 13 лет;
кокаин - примерно с 15 лет;
позже появились опиаты и различные таблетки.
Когда я прочитала эти сведения в документах, первым вопросом было: где я находилась всё это время и как могла не увидеть происходящее?
Наверное, многие родители задают себе такой вопрос. Но сейчас я понимаю, что постоянное самообвинение не возвращает прошлое и не помогает принять правильное решение сегодня.
Сын скрывал употребление. Я находила у него разные таблетки и капсулы без упаковки. Один раз были неизвестные оранжевые капсулы, которые, по его словам, кто-то предлагал подросткам как новое вещество.
В другом месте, где он жил, я обнаружила большие баллоны с закисью азота, которую часто называют «веселящим газом». Я не знаю, какие вещества становились причиной каждого конкретного опасного состояния.
Это одна из самых страшных сторон ситуации: я часто не знаю, что именно он принял и с чем это было смешано.
Сначала он согласился лечь в клинику под сильным давлением семьи. Уже в клинике постоянно спрашивал, когда сможет вернуться домой. Специалисты посоветовали обратиться в суд, поскольку считали, что его состояние представляет опасность для здоровья.
В результате было принято решение о временном пребывании в закрытом отделении. Сын провёл там около трёх месяцев.
После этого он уверял нас: «Я всё понял. Я всё осознал».
Специалисты рекомендовали продолжить реабилитацию, но я забрала сына домой. Тогда мне казалось, что три месяца — достаточный срок и что дома мы сможем удержать ситуацию под контролем.
Сейчас я считаю это одной из своих ошибок.
Мы составили правила:
- соблюдать время возвращения домой;
- регулярно проходить тестирование;
- не употреблять;
- предупреждать о своих перемещениях;
- посещать школу;
- выполнять домашние договорённости.
Некоторое время всё действительно выглядело лучше. Улучшилась ситуация в школе, сын соблюдал основные условия. Отрицательные тесты давали мне надежду, что употребление прекратилось.
Примерно через полгода появились тревожные признаки. Муж говорил, что с тестами или поведением сына что-то не так. Я не хотела верить, что всё начинается заново.
Я говорила себе: если тест отрицательный, значит, причин для подозрений нет.
Уже на следующее утро позвонил его друг. Сын находился в больнице без сознания. Хорошо, что находившийся рядом человек вызвал скорую помощь.
Сын оставался без сознания около 24 часов. Когда он очнулся, я ожидала, что пережитое напугает его и заставит задуматься. Но видимого осознания угрозы жизни не произошло. Он быстро собрал вещи и ушёл из больницы. Для меня это было почти невозможно понять. Человек только что мог умереть, но после пробуждения не выглядел испуганным и не соглашался продолжать лечение.
Сына несколько раз доставляли в клинику принудительно из-за его состояния. В некоторых случаях он уходил или пытался сбежать.
Употребление сопровождалось конфликтами и агрессивным поведением. Особенно остро он реагировал, если:
не мог найти свои вещи;
считал, что кто-то забрал телефон или наушники;
его не пускали домой;
приезжала полиция;
обсуждалась госпитализация;
ему отказывали в деньгах или свободном выходе.
При этом дома в спокойном состоянии он мог нормально разговаривать с младшими детьми и не выглядел постоянно агрессивным.
Мне долго казалось, что я умею его успокаивать и поэтому ситуация остаётся управляемой. Но сейчас понимаю: способность временно прекратить конфликт не означает, что я контролирую зависимость.
После некоторых контактов с полицией сын возвращался с травмами. Я не знаю точных обстоятельств этих эпизодов и не могу утверждать, что происходило на самом деле. Сам сын говорил одно, документы и сотрудники могли описывать ситуацию иначе.
Это стало дополнительным источником конфликтов между мной и мужем. Муж считает, что сын сам провоцирует опасные ситуации. Я вижу его травмы и продолжаю воспринимать его прежде всего как своего ребёнка.
Сына направили в учреждение, напоминающее интернат с жёсткими правилами. Там находились подростки с разными поведенческими и социальными проблемами.
Он провёл там около полугода, но регулярно нарушал правила, конфликтовал и не выполнял требования сотрудников. В итоге программа для него закончилась.
Поскольку дома находились двое несовершеннолетних детей, социальные специалисты не поддерживали его немедленное возвращение в семью.
Для меня было мучительно говорить сыну, что он не может вернуться домой. Он постоянно просил забрать его. Я отвечала, что этого не разрешают службы и что дома необходимо обеспечить безопасность младших детей.
Позже он нашёл социальное жильё, где у него была отдельная комната, небольшая сумма на текущие расходы и поддержка социальных работников.
Сотрудники пытались мотивировать его на лечение. Однажды им удалось уговорить его пройти двухнедельную детоксикацию. Однако после возвращения употребление продолжилось.
Затем произошла ещё одна передозировка. К тому времени сын уже был совершеннолетним и сам ушёл из больницы. Полную выписку мне не предоставили.
После передозировки он лишился места в этом учреждении.
Мне объясняли, что организация располагает кризисными местами и не оставит его без ночлега даже при срыве.
Однако сын пробыл там недолго. Возникли конфликты, агрессивное поведение и вмешательство полиции. В результате его снова исключили из программы.
Я до сих пор задаю себе вопрос: могли ли специалисты действовать иначе или ситуация уже была настолько тяжёлой, что продолжать его пребывание стало невозможно?
У меня нет ответа.
С одной стороны, я ждала, что профессионалы смогут справиться с поведением, с которым не справлялась семья. С другой стороны, ни одно учреждение не может гарантировать безопасность, если человек употребляет, угрожает другим или систематически нарушает правила.
Около месяца я пыталась придерживаться этого решения. Иногда он ночевал у друзей, иногда не знал, где будет спать.
Он звонил и говорил:
«Мама, мне негде ночевать».
«Мама, я голодный».
Я отвечала, что ему необходимо лечиться и что именно лечение может помочь вернуть нормальную жизнь. Но через месяц я не выдержала.
У нас достаточно места, у сына есть собственная комната. Мы снова разрешили ему вернуться домой, установив условия:
- в будние дни возвращаться до определённого времени;
- не приходить домой в состоянии опьянения;
- искать место для детоксикации;
- согласиться на дальнейшую помощь;
- не создавать угрозу младшим детям;
- соблюдать правила семьи.
Сначала он приходил вовремя и внешне выглядел трезвым. Позже выяснилось, что он дожидался, пока все заснут, уходил из дома, а затем возвращался.
Постепенно употребление снова стало тяжёлым.
Я понимаю эту позицию, но не могу спокойно представить сына на улице.
Когда он дома, я хотя бы могу убедиться, что он жив. Я знаю, где он спит. Мне не приходится каждую ночь думать, не лежит ли он где-то без сознания и не нужна ли ему скорая помощь.
Мне часто говорят, что человек должен «опуститься на дно» и сам захотеть лечиться.
Но где находится кнопка, которой можно выключить материнское сердце, когда ребёнок говорит, что ему негде спать?
Я не оправдываю употребление. Я не считаю, что дома можно принимать наркотики. Я понимаю, что в семье есть двое младших детей, безопасность которых тоже зависит от моих решений.
Но между пониманием и способностью выполнить жёсткое решение существует огромная разница.
Даже если сын не проявляет агрессии непосредственно к ним, вся семья живёт в состоянии напряжения.
Поэтому вопрос уже не только в том, как спасти одного ребёнка. Необходимо понять, как защитить остальных членов семьи:
от неизвестных веществ и таблеток в доме;
от конфликтов;
от непредсказуемого поведения;
от эмоциональной травматизации;
от постоянного ощущения опасности;
от ситуации, когда вся жизнь семьи подчинена одному человеку.
Я понимаю это разумом. Но мне трудно принимать решения, которые сын воспринимает как отказ от него.
У меня развилась тяжёлая и продолжительная депрессия. Мне самой потребовалась помощь в психиатрической клинике. Я принимала назначенные врачами препараты и проходила терапию.
Именно тогда я особенно хорошо поняла метафору с кислородной маской в самолёте:
Сначала необходимо надеть маску на себя. Только после этого можно помогать ребёнку.
Раньше забота о себе казалась мне эгоизмом. Сейчас я понимаю, что эмоционально разрушенный родитель не может принимать последовательные решения, защищать младших детей и выдерживать сопротивление человека с зависимостью.
В клинике я научилась понемногу «заряжать свою батарею». Но дома она снова очень быстро разряжается.
Мне нужно не только восстанавливаться после очередного кризиса. Мне необходимо научиться жить так, чтобы каждый звонок, конфликт или обещание сына не разрушали меня полностью.
Он знает клинику, потому что навещал там меня. Ему понравилось отношение сотрудников, врачи и обстановка.
Я предложила ему пройти там «чистку», и он согласился. Однако врачу прямо сказал, что делает это не для себя, а ради меня.
Через несколько дней он уже хотел уйти. Мне удалось уговорить его остаться.
Я объясняю, что добровольное обращение за помощью сохраняет возможность выбора учреждения и программы. Если же ситуация снова приведёт к тяжёлому кризису, конфликту с полицией или судебному разбирательству, выбор может оказаться значительно меньше.
Но сын продолжает говорить: «Я не буду проходить никакую терапию».
И это мой главный страх.
Детоксикация закончится, физическое состояние немного улучшится, он вернётся в прежнюю среду - и всё начнётся снова.
Детоксикация может быть необходимым медицинским этапом. Но сама по себе она не меняет окружение человека, его привычки, способы реагирования на стресс и отношение к употреблению.
Дальнейший план должен обсуждаться с лечащими специалистами. Это может быть стационарная или амбулаторная терапия, психиатрическое наблюдение, реабилитационная программа, работа с социальной службой и последующая поддержка.
Немецкая система консультирования по вопросам зависимости работает не только с самими употребляющими, но и с их родственниками. Консультации могут проводиться конфиденциально, бесплатно и, по желанию, анонимно; направление или установленный диагноз для первого обращения не требуются. Специалисты также помогают разобраться с вариантами амбулаторного и стационарного лечения.
Были случаи, когда друзья вызывали скорую помощь. Иногда сын приходил в сознание и уходил, отказываясь от полноценного обследования.
Он рассказывал, что мог принимать большое количество неизвестных таблеток. При этом сам был уверен, что «знает свою дозу», хотя затем терял сознание.
Меня особенно пугает сочетание разных веществ и то, что никто не знает точный состав таблеток или капсул.
Иногда речь может идти не только о наркотиках, но и о рецептурных препаратах, веществах неизвестного происхождения или комбинациях нескольких средств.
Я не могу оценить такой риск дома.
Я не знаю, можно ли брать сына с собой с учётом его состояния, недавнего употребления и назначенных препаратов.
Ранее в больнице мне выдавали лекарства на случай тяжёлого состояния, но я не уверена, когда и как их разрешено применять.
Сейчас я понимаю, что такие решения нельзя принимать по совету из интернета.
Перед поездкой мне необходимо получить от лечащего врача:
оценку физического и психического состояния сына;
решение о допустимости дороги и перелёта;
понятную схему назначенных препаратов;
письменное объяснение, что делать при ухудшении;
список симптомов, при которых необходимо звонить 112;
информацию о продолжении лечения после выписки;
контакты клиники или дежурной службы;
рецепт и документы на препараты, если они потребуются в поездке.
Неизвестные таблетки или лекарства без понятной письменной инструкции нельзя использовать как универсальное средство «от ломки».
В одном случае ему назначили общественные работы, но из-за продолжающегося употребления он их не выполнил.
Есть и незавершённые разбирательства.
Я подозреваю, что иногда он мог получать вещества, участвуя в их распространении, но доказательств у меня нет. Я прямо говорила ему, что не буду поддерживать преступления и не стану помогать избегать ответственности за продажу наркотиков.
При этом я остаюсь его матерью и готова поддержать законное лечение, общение с адвокатом и возвращение к нормальной жизни.
Для меня важно провести границу: помощь сыну не должна превращаться в сокрытие преступлений, финансирование употребления или устранение последствий каждого его решения.
Сейчас я понимаю, что подобные действия нельзя совершать по совету неизвестных людей.
Насильственное удержание, тайный вывоз совершеннолетнего человека или привлечение посторонних лиц могут создать угрозу его жизни, безопасности семьи и серьёзные правовые последствия.
Вопросы недобровольной госпитализации должны решаться только через законные процедуры в Германии - с участием врачей, экстренных служб, суда и при необходимости адвоката.
Даже сильное отчаяние родителя не делает опасный или незаконный способ лечения безопасным.
Я понимаю этот принцип, но не понимаю, как он может принять осознанное решение, если несколько лет почти не находится в устойчивом трезвом состоянии.
Когда употребление прекращается только на несколько дней, а затем начинается снова, у семьи нет времени увидеть, каким он становится без веществ.
Я всё ещё надеюсь, что нынешняя детоксикация даст хотя бы короткий период, когда с ним можно будет спокойно обсудить дальнейшую терапию.
Но я также понимаю: одного разговора с матерью может оказаться недостаточно. Нужна работа специалистов, которые умеют проводить мотивационные беседы и выстраивать следующий этап помощи без ложных обещаний и давления.
Долго не решалась подробно рассказать нашу историю. Сейчас я понимаю, что мне необходим не только совет о том, как помочь сыну, но и поддержка для меня самой.
Мы живём в Германии. Моему старшему сыну 18 лет. В течение нескольких лет он употребляет разные психоактивные вещества. Я знаю о каннабисе, кокаине, опиатах, неизвестных таблетках и капсулах. Возможно, были и другие вещества, о которых он мне не рассказывал.
За это время произошло несколько передозировок. В некоторых случаях сын терял сознание. Однажды он оставался без сознания около суток и находился в больнице, подключённый к медицинскому оборудованию.
Сейчас он впервые согласился пройти детоксикацию относительно добровольно. Однако сразу заявил, что после завершения «чистки» не собирается проходить терапию или реабилитацию.
Я не знаю, как действовать дальше.
Краткая предыстория нашей семьи
У меня трое детей. Двое старших родились в России, младший ребёнок - уже в Германии.Когда старшему сыну было шесть лет, наша семья переехала в Германию. Для него переезд оказался тяжёлым: в России он ходил в детский сад, а после переезда практически сразу оказался в школе, в другой языковой и социальной среде.
До этого произошёл ещё один травмирующий случай. Во время отдыха отец потерял сына на море. Ребёнка искали около 40 минут. После того как его нашли, отец дополнительно наказал его.
Позже в школе заметили изменения в поведении сына. Мы обращались к психологу. Нам говорили, что ребёнку необходимо работать с последствиями пережитого события, но полноценной длительной терапии тогда не получилось.
Я не могу утверждать, что именно этот случай стал причиной всех последующих проблем. Причины зависимости обычно нельзя свести к одному эпизоду. Но как мать я вижу, что у сына с детства были эмоциональные трудности, которые долго оставались нерешёнными.
Отношения сына с отцом всегда были сложными. Позже ему назначали препараты для лечения эмоциональных и психических нарушений. Названия и схемы менялись. Оценивать правильность этого лечения я не могу - это должен делать врач, располагающий полной медицинской документацией.
Когда началось употребление
По выпискам из клиники и словам самого сына, первые эпизоды употребления начались рано:алкоголь - примерно с 11 лет;
табак и электронные сигареты - с 12 лет;
каннабис - примерно с 13 лет;
кокаин - примерно с 15 лет;
позже появились опиаты и различные таблетки.
Когда я прочитала эти сведения в документах, первым вопросом было: где я находилась всё это время и как могла не увидеть происходящее?
Наверное, многие родители задают себе такой вопрос. Но сейчас я понимаю, что постоянное самообвинение не возвращает прошлое и не помогает принять правильное решение сегодня.
Сын скрывал употребление. Я находила у него разные таблетки и капсулы без упаковки. Один раз были неизвестные оранжевые капсулы, которые, по его словам, кто-то предлагал подросткам как новое вещество.
В другом месте, где он жил, я обнаружила большие баллоны с закисью азота, которую часто называют «веселящим газом». Я не знаю, какие вещества становились причиной каждого конкретного опасного состояния.
Это одна из самых страшных сторон ситуации: я часто не знаю, что именно он принял и с чем это было смешано.
Первая серьёзная госпитализация
Первая длительная госпитализация произошла, когда сыну было около 16 лет.Сначала он согласился лечь в клинику под сильным давлением семьи. Уже в клинике постоянно спрашивал, когда сможет вернуться домой. Специалисты посоветовали обратиться в суд, поскольку считали, что его состояние представляет опасность для здоровья.
В результате было принято решение о временном пребывании в закрытом отделении. Сын провёл там около трёх месяцев.
После этого он уверял нас: «Я всё понял. Я всё осознал».
Специалисты рекомендовали продолжить реабилитацию, но я забрала сына домой. Тогда мне казалось, что три месяца — достаточный срок и что дома мы сможем удержать ситуацию под контролем.
Сейчас я считаю это одной из своих ошибок.
Мы составили правила:
- соблюдать время возвращения домой;
- регулярно проходить тестирование;
- не употреблять;
- предупреждать о своих перемещениях;
- посещать школу;
- выполнять домашние договорённости.
Некоторое время всё действительно выглядело лучше. Улучшилась ситуация в школе, сын соблюдал основные условия. Отрицательные тесты давали мне надежду, что употребление прекратилось.
Примерно через полгода появились тревожные признаки. Муж говорил, что с тестами или поведением сына что-то не так. Я не хотела верить, что всё начинается заново.
Я говорила себе: если тест отрицательный, значит, причин для подозрений нет.
Передозировка после периода внешнего благополучия
На летних каникулах мы разрешили сыну оставаться у друзей. Нам казалось, что он заслужил больше свободы.Уже на следующее утро позвонил его друг. Сын находился в больнице без сознания. Хорошо, что находившийся рядом человек вызвал скорую помощь.
Сын оставался без сознания около 24 часов. Когда он очнулся, я ожидала, что пережитое напугает его и заставит задуматься. Но видимого осознания угрозы жизни не произошло. Он быстро собрал вещи и ушёл из больницы. Для меня это было почти невозможно понять. Человек только что мог умереть, но после пробуждения не выглядел испуганным и не соглашался продолжать лечение.
Повторные клиники, побеги и полиция
После этого начался длительный период госпитализаций, обращений в суд, поисков и контактов с полицией.Сына несколько раз доставляли в клинику принудительно из-за его состояния. В некоторых случаях он уходил или пытался сбежать.
Употребление сопровождалось конфликтами и агрессивным поведением. Особенно остро он реагировал, если:
не мог найти свои вещи;
считал, что кто-то забрал телефон или наушники;
его не пускали домой;
приезжала полиция;
обсуждалась госпитализация;
ему отказывали в деньгах или свободном выходе.
При этом дома в спокойном состоянии он мог нормально разговаривать с младшими детьми и не выглядел постоянно агрессивным.
Мне долго казалось, что я умею его успокаивать и поэтому ситуация остаётся управляемой. Но сейчас понимаю: способность временно прекратить конфликт не означает, что я контролирую зависимость.
После некоторых контактов с полицией сын возвращался с травмами. Я не знаю точных обстоятельств этих эпизодов и не могу утверждать, что происходило на самом деле. Сам сын говорил одно, документы и сотрудники могли описывать ситуацию иначе.
Это стало дополнительным источником конфликтов между мной и мужем. Муж считает, что сын сам провоцирует опасные ситуации. Я вижу его травмы и продолжаю воспринимать его прежде всего как своего ребёнка.
Социальные учреждения и попытка жить отдельно
К ситуации подключались социальные службы, работавшие с подростками и семьями.Сына направили в учреждение, напоминающее интернат с жёсткими правилами. Там находились подростки с разными поведенческими и социальными проблемами.
Он провёл там около полугода, но регулярно нарушал правила, конфликтовал и не выполнял требования сотрудников. В итоге программа для него закончилась.
Поскольку дома находились двое несовершеннолетних детей, социальные специалисты не поддерживали его немедленное возвращение в семью.
Для меня было мучительно говорить сыну, что он не может вернуться домой. Он постоянно просил забрать его. Я отвечала, что этого не разрешают службы и что дома необходимо обеспечить безопасность младших детей.
Позже он нашёл социальное жильё, где у него была отдельная комната, небольшая сумма на текущие расходы и поддержка социальных работников.
Сотрудники пытались мотивировать его на лечение. Однажды им удалось уговорить его пройти двухнедельную детоксикацию. Однако после возвращения употребление продолжилось.
Затем произошла ещё одна передозировка. К тому времени сын уже был совершеннолетним и сам ушёл из больницы. Полную выписку мне не предоставили.
После передозировки он лишился места в этом учреждении.
Специализированное жильё для людей с зависимостью
Социальные сотрудники помогли найти другое учреждение, уже ориентированное на молодых людей с зависимостью.Мне объясняли, что организация располагает кризисными местами и не оставит его без ночлега даже при срыве.
Однако сын пробыл там недолго. Возникли конфликты, агрессивное поведение и вмешательство полиции. В результате его снова исключили из программы.
Я до сих пор задаю себе вопрос: могли ли специалисты действовать иначе или ситуация уже была настолько тяжёлой, что продолжать его пребывание стало невозможно?
У меня нет ответа.
С одной стороны, я ждала, что профессионалы смогут справиться с поведением, с которым не справлялась семья. С другой стороны, ни одно учреждение не может гарантировать безопасность, если человек употребляет, угрожает другим или систематически нарушает правила.
Я пыталась не пускать его домой
После очередного исключения специалисты советовали мне не принимать сына обратно.Около месяца я пыталась придерживаться этого решения. Иногда он ночевал у друзей, иногда не знал, где будет спать.
Он звонил и говорил:
«Мама, мне негде ночевать».
«Мама, я голодный».
Я отвечала, что ему необходимо лечиться и что именно лечение может помочь вернуть нормальную жизнь. Но через месяц я не выдержала.
У нас достаточно места, у сына есть собственная комната. Мы снова разрешили ему вернуться домой, установив условия:
- в будние дни возвращаться до определённого времени;
- не приходить домой в состоянии опьянения;
- искать место для детоксикации;
- согласиться на дальнейшую помощь;
- не создавать угрозу младшим детям;
- соблюдать правила семьи.
Сначала он приходил вовремя и внешне выглядел трезвым. Позже выяснилось, что он дожидался, пока все заснут, уходил из дома, а затем возвращался.
Постепенно употребление снова стало тяжёлым.
Конфликт между материнской жалостью и границами
Муж относится к ситуации строже. Он считает, что сына нельзя пускать домой и что постоянное спасение только позволяет ему продолжать прежний образ жизни.Я понимаю эту позицию, но не могу спокойно представить сына на улице.
Когда он дома, я хотя бы могу убедиться, что он жив. Я знаю, где он спит. Мне не приходится каждую ночь думать, не лежит ли он где-то без сознания и не нужна ли ему скорая помощь.
Мне часто говорят, что человек должен «опуститься на дно» и сам захотеть лечиться.
Но где находится кнопка, которой можно выключить материнское сердце, когда ребёнок говорит, что ему негде спать?
Я не оправдываю употребление. Я не считаю, что дома можно принимать наркотики. Я понимаю, что в семье есть двое младших детей, безопасность которых тоже зависит от моих решений.
Но между пониманием и способностью выполнить жёсткое решение существует огромная разница.
Младшие дети тоже живут внутри этой ситуации
У меня есть ещё двое несовершеннолетних детей. Они видят тревогу взрослых, конфликты, звонки из больниц и исчезновения брата.Даже если сын не проявляет агрессии непосредственно к ним, вся семья живёт в состоянии напряжения.
Поэтому вопрос уже не только в том, как спасти одного ребёнка. Необходимо понять, как защитить остальных членов семьи:
от неизвестных веществ и таблеток в доме;
от конфликтов;
от непредсказуемого поведения;
от эмоциональной травматизации;
от постоянного ощущения опасности;
от ситуации, когда вся жизнь семьи подчинена одному человеку.
Я понимаю это разумом. Но мне трудно принимать решения, которые сын воспринимает как отказ от него.
Моя собственная депрессия и лечение
В какой-то момент я поняла, что больше не справляюсь.У меня развилась тяжёлая и продолжительная депрессия. Мне самой потребовалась помощь в психиатрической клинике. Я принимала назначенные врачами препараты и проходила терапию.
Именно тогда я особенно хорошо поняла метафору с кислородной маской в самолёте:
Сначала необходимо надеть маску на себя. Только после этого можно помогать ребёнку.
Раньше забота о себе казалась мне эгоизмом. Сейчас я понимаю, что эмоционально разрушенный родитель не может принимать последовательные решения, защищать младших детей и выдерживать сопротивление человека с зависимостью.
В клинике я научилась понемногу «заряжать свою батарею». Но дома она снова очень быстро разряжается.
Мне нужно не только восстанавливаться после очередного кризиса. Мне необходимо научиться жить так, чтобы каждый звонок, конфликт или обещание сына не разрушали меня полностью.
Нынешняя добровольная детоксикация
Сейчас сын впервые согласился пройти детоксикацию без прямого решения суда.Он знает клинику, потому что навещал там меня. Ему понравилось отношение сотрудников, врачи и обстановка.
Я предложила ему пройти там «чистку», и он согласился. Однако врачу прямо сказал, что делает это не для себя, а ради меня.
Через несколько дней он уже хотел уйти. Мне удалось уговорить его остаться.
Я объясняю, что добровольное обращение за помощью сохраняет возможность выбора учреждения и программы. Если же ситуация снова приведёт к тяжёлому кризису, конфликту с полицией или судебному разбирательству, выбор может оказаться значительно меньше.
Но сын продолжает говорить: «Я не буду проходить никакую терапию».
И это мой главный страх.
Детоксикация закончится, физическое состояние немного улучшится, он вернётся в прежнюю среду - и всё начнётся снова.
Детоксикация - это ещё не завершённое лечение
Я не врач, но уже понимаю разницу между кратковременным очищением организма и длительной работой с зависимостью.Детоксикация может быть необходимым медицинским этапом. Но сама по себе она не меняет окружение человека, его привычки, способы реагирования на стресс и отношение к употреблению.
Дальнейший план должен обсуждаться с лечащими специалистами. Это может быть стационарная или амбулаторная терапия, психиатрическое наблюдение, реабилитационная программа, работа с социальной службой и последующая поддержка.
Немецкая система консультирования по вопросам зависимости работает не только с самими употребляющими, но и с их родственниками. Консультации могут проводиться конфиденциально, бесплатно и, по желанию, анонимно; направление или установленный диагноз для первого обращения не требуются. Специалисты также помогают разобраться с вариантами амбулаторного и стационарного лечения.
Страх новой передозировки
Я знаю только о нескольких передозировках. Возможно, их было больше.Были случаи, когда друзья вызывали скорую помощь. Иногда сын приходил в сознание и уходил, отказываясь от полноценного обследования.
Он рассказывал, что мог принимать большое количество неизвестных таблеток. При этом сам был уверен, что «знает свою дозу», хотя затем терял сознание.
Меня особенно пугает сочетание разных веществ и то, что никто не знает точный состав таблеток или капсул.
Иногда речь может идти не только о наркотиках, но и о рецептурных препаратах, веществах неизвестного происхождения или комбинациях нескольких средств.
Я не могу оценить такой риск дома.
Можно ли брать его в поездку после клиники
После завершения детоксикации у нашей семьи запланирована длительная поездка.Я не знаю, можно ли брать сына с собой с учётом его состояния, недавнего употребления и назначенных препаратов.
Ранее в больнице мне выдавали лекарства на случай тяжёлого состояния, но я не уверена, когда и как их разрешено применять.
Сейчас я понимаю, что такие решения нельзя принимать по совету из интернета.
Перед поездкой мне необходимо получить от лечащего врача:
оценку физического и психического состояния сына;
решение о допустимости дороги и перелёта;
понятную схему назначенных препаратов;
письменное объяснение, что делать при ухудшении;
список симптомов, при которых необходимо звонить 112;
информацию о продолжении лечения после выписки;
контакты клиники или дежурной службы;
рецепт и документы на препараты, если они потребуются в поездке.
Неизвестные таблетки или лекарства без понятной письменной инструкции нельзя использовать как универсальное средство «от ломки».
Проблемы с законом
У сына были конфликты, связанные со школой, драками, чужими вещами и сопротивлением сотрудникам полиции.В одном случае ему назначили общественные работы, но из-за продолжающегося употребления он их не выполнил.
Есть и незавершённые разбирательства.
Я подозреваю, что иногда он мог получать вещества, участвуя в их распространении, но доказательств у меня нет. Я прямо говорила ему, что не буду поддерживать преступления и не стану помогать избегать ответственности за продажу наркотиков.
При этом я остаюсь его матерью и готова поддержать законное лечение, общение с адвокатом и возвращение к нормальной жизни.
Для меня важно провести границу: помощь сыну не должна превращаться в сокрытие преступлений, финансирование употребления или устранение последствий каждого его решения.
Почему я не готова к насильственному вывозу
В состоянии отчаяния у меня возникали очень жёсткие мысли: обманом вывезти сына в другую страну, заставить лечиться, привлечь людей, которые физически доставят его в закрытый центр.Сейчас я понимаю, что подобные действия нельзя совершать по совету неизвестных людей.
Насильственное удержание, тайный вывоз совершеннолетнего человека или привлечение посторонних лиц могут создать угрозу его жизни, безопасности семьи и серьёзные правовые последствия.
Вопросы недобровольной госпитализации должны решаться только через законные процедуры в Германии - с участием врачей, экстренных служб, суда и при необходимости адвоката.
Даже сильное отчаяние родителя не делает опасный или незаконный способ лечения безопасным.
Как может захотеть лечиться человек, который почти не бывает трезвым
Мне часто говорят: «Он должен сам захотеть».Я понимаю этот принцип, но не понимаю, как он может принять осознанное решение, если несколько лет почти не находится в устойчивом трезвом состоянии.
Когда употребление прекращается только на несколько дней, а затем начинается снова, у семьи нет времени увидеть, каким он становится без веществ.
Я всё ещё надеюсь, что нынешняя детоксикация даст хотя бы короткий период, когда с ним можно будет спокойно обсудить дальнейшую терапию.
Но я также понимаю: одного разговора с матерью может оказаться недостаточно. Нужна работа специалистов, которые умеют проводить мотивационные беседы и выстраивать следующий этап помощи без ложных обещаний и давления.
