Текущее время: 08 дек 2016 19:01

Часовой пояс: UTC + 3 часа






Начать новую тему Ответить на тему  [ Сообщений: 74 ]  На страницу 1, 2, 3, 4, 5  След.
Автор Сообщение
СообщениеДобавлено: 01 авг 2011 12:26 
Не в сети
Посетитель

Зарегистрирован: 27 июл 2011 14:48
Сообщения: 108
Благодарил (а): 0 раз.
Поблагодарили: 0 раз.
Добрый день! Эта ветка будет полностью посвящена невыдуманным историям ребят из реабилитационного центра "ВЫБОР".


Вернуться к началу
 Профиль  
Ответить с цитатой  
 Заголовок сообщения:
СообщениеДобавлено: 01 авг 2011 12:31 
Не в сети
Посетитель

Зарегистрирован: 27 июл 2011 14:48
Сообщения: 108
Благодарил (а): 0 раз.
Поблагодарили: 0 раз.
История В.
Когда отец и мать жили вместе, я старался быть послушным ребенком. Я сидел рядом со шкафом, в который не разрешали заглядывать, и изо всех сил боролся с соблазном. Но, оставшись один, я не мог устоять перед желанием нарушить запреты. Однажды мама вернулась домой и увидела меня у открытого шкафа с разбитой банкой варенья. Трудно описать мой испуг и растерянность. Я знал, что должен соответствовать маминым требованиям, делать то, что она ожидала от меня. И я делал это, борясь с желанием преодолеть запреты.
Потом мои родители разошлись. Отец жил у бабушки. Я часто бывал у них, и там меня тоже охватывало это чувство. Как только отец переступал порог, я пытался посмотреть, что лежит у него в шкафу. Это было захватывающе интересно: вдруг кто-то войдет и увидит. Я вообще воспринимал старших как людей, которые обязательно должны что-то запрещать.
Когда отец приходил выпивши, были сцены, скандалы. Я чувствовал, что мама против того, чтобы он входил к нам в дом. Помню картинку: из-за закрытой двери слышен спор на повышенных тонах, слов не разобрать, но понятно, что ругаются. С появлением отца всегда начинались ссоры. Отец для меня был человек, который доставляет неприятности матери. Когда я приходил в дом бабушки, мы общались с ним более спокойно и находили общий язык.
Но там были свои сложности. Я помню, как, разговаривая с бабушкой, настораживался, когда речь заходила об отце или матери. Я ждал от нее оценки: как она видит отношения родителей. Иногда бабушка осторожно расспрашивала о маме, начиная с ее самочувствия до мельчайших подробностей, вроде того, что мама варит на обед. Из этих вопросов, этого тона мне становилось ясно: бабушка не понимает и не любит маму. Я часто слышал от нее слова в защиту отца и обвинения в адрес матери. Мне всегда хотелось сказать что-нибудь в мамину защиту, но я боялся, хотя, как мне кажется, бабушка чувствовала мое несогласие с ней.
Дома я рассказывал маме, что происходило у бабушки. Я делал это избирательно, боясь испортить ей настроение, хотя мне всегда хотелось поделиться. Но мама говорила, что бабушка любит вмешиваться в ее жизнь с отцом, невнимательна к ней и ко мне. Я сравнивал маму с бабушкой и видел, что они в чем-то похожи: похоже суетятся на кухне, как-то одинаково оценивают друг друга. Я видел, что от меня что-то скрывают — что-то, что не могло меня не касаться, и старался найти ответ на многие мучившие меня вопросы.
Отца я видел глазами матери. Но я искал в нем старшего мужчину, который смог бы мне объяснить, что происходит. Я представлял себе образ, без которого жить очень сложно. Я ездил с отцом на рыбалку и старался повторять все его движения, чтобы у меня получалось, как у него. Я старался быть на него похожим. Но всегда чувствовал мамино беспокойство, нежелание о нем говорить.
Мне хотелось, чтобы они жили вместе, и я искал нити, которые могут их соединить. Но нитей не было. Я мучился вопросом: а любят ли они меня? Страх оказаться нелюбимым преследовал меня все детство. Я старался делать то, чего от меня ожидали, выглядеть таким, каким меня хотели видеть, боялся огорчить близких, чтобы не потерять их любовь. Что такое любовь, я представлял очень смутно: если жалеют, дают что-то — значит, любят, если ругают — не любят. Я знал, что меня любили мои няни — не от мамы или бабушки, а именно от них я узнал, что это такое — тепло, исходящее от любящей женщины. В детском саду тоже работала такая нянечка — тетя Маруся. Беспредельная любовь, которая светилась в ее глазах, давала больше, чем все «воспитание». До сих пор я люблю разговаривать со старушками: их платочки и скромные платья напоминают мне моих нянь.
То, что я искал у родных, я получал от чужих людей. Любовь близких была для меня чем-то очень хрупким, что легко утратить. Если матери не нравилось, что я делаю, она говорила: «Ты похож на отца!» Отец в таких случаях сравнивал меня с матерью. Это было равносильно приговору. Я терялся в оценках: кто я? Чтобы не лишиться расположения родителей, я говорил то, что они хотели от меня слышать, не затрагивал больные темы. Я приспосабливался к тому, чего хотят родные, прислушивался к их словам, чтобы понять их мир и настроение, которым я должен был соответствовать. Поделиться своими мыслями я не мог — это было чревато... Только много позже я понял, что, стараясь всем угодить, я постепенно становился зависимым человеком.
Эта зависимость от чужого мнения и чужих желаний потом проявилась в компании сверстников. Когда собиралось много ребят, и затевалась игра, я с трудом находил свою роль. Мне казалось, что я едва ли не самый худший из всех, и это чувство мешало мне быть ловчее, проворнее. Я не всегда был последним, но всегда этого боялся, и это было еще хуже. Я выбирал в друзья тех, кто не смеялся надо мной, принимал меня таким, какой я есть. Мной руководили страх потерять окружение, в котором меня принимали, и желание утвердиться в этих компаниях.
Их было две — два круга общения. В одном признавались только уголовные «авторитеты». Уголовный мир был — моя жизнь, в которой я искал свое место. Утвердиться в нем проще всего, преступая запреты. Шалости, курение, потом наркотики — все это давало чувство гордости за себя: я это сделал! Когда я первый раз укололся (на выпускном вечере), мне было очень плохо, как при отравлении, внутри — дикий страх, но я это сделал! Укол — это уже серьезно! Я становился «настоящим наркоманом» — это была определенная ступень, как будто мне присвоили звание. Если бы я не переступил этот барьер — потерял бы уважение. Я был бы просто выброшен из своего мира, из жизни. Услышать: «Ты стал правильным?» — было равносильно катастрофе.
Тянуло меня и к другим людям, в компанию, где любили спорт и книги. Там я старался соответствовать совсем другим идеалам. Игры с наркотиками приходилось скрывать, как и дома, где надо показывать себя хорошим сыном. Мне было интересно с соседом, который увлекался музыкой и моделированием. Но по мере того, как наркотики занимали все больше места в моей жизни, я приходил к моим благополучным друзьям все реже. Я не утратил интерес к книгам, но общался только с наркоманами.
Меня интересовали сильные личности. Такими казались уголовники: бесстрашные, сильные духом, много «претерпевшие». Их все боялись, к ним прислушивались. Вот то, что я искал в отце. Одно время он был близок к уголовным «авторитетам», и некоторые черты уголовной среды наложили на него отпечаток: категоричность в оценках окружающих, упрощенные штампы и тому подобное. Хотя отец умел быть совсем другим: балагуром и заводилой в компании рыбаков, хорошим мастером на заводе, где его все уважали. Эта его двойственность руководила и мной: становясь «настоящим» наркоманом, я пытался сохранить другую жизнь, убеждая себя в том, что наркотики не повлияют на нее. Я изо всех сил стремился стать наркоманом, и изо всех сил пытался не стать им. Трудно представить, что такое противоречие могло укладываться в моем сознании. Но наркотик позволял легко «увязывать» даже это, улаживать все внутренние и внешние конфликты.
Ощущение времени у меня было детским. Окончив школу, я не знал, чем заняться дальше. Учебу запустил еще в шестом классе, а в девятом все еще казалось, что впереди — куча времени. Родители решили, что «надо что-то делать». Нашли возможность подать документы в техникум, несмотря на мой «троечный» аттестат. Но вступительные экзамены я не сдал. Учиться мне, вроде бы, хотелось, но хорошо бы при этом ничего не делать. Родители говорили: «Что ты себе думаешь?» — и я пошел в строительное училище.
Несмотря на название, уровень требований там оказался очень высоким, это я понял на первом же занятии. Я оставил его и поступил в другое, правда, тоже на престижную специальность. Неудачи в учебе легко компенсировались наркотиками. Начались первые «кумары». Случались и периоды «просветов», когда я чувствовал, что теряю все: и уважение людей, которые знали меня другим, и место в жизни. Я на время приходил в себя, и мне становилось страшно. Беспокойство родных за мою жизнь передавалось мне, я «спрыгивал», вникал в учебу, и это оказывалось интересным. Но надолго меня не хватало, я снова пускался в погоню за удовольствием. Ко времени окончания училища уколы уже сочетались с таблетками. Такую смесь я принял и накануне защиты диплома, и если бы меня не разбудил товарищ, я бы ее просто проспал.
Уколы стали повседневностью. Я искал своих первых ощущений от «ширки», но способность испытывать опьянение со временем утрачивалась. Я гнался за удовольствием, которое, как и первая любовь, не повторяется дважды. Это была безумная погоня за тем, чего уже не может быть. Я изменился, думал только о том, как обмануть, перехитрить близких, уйти от дел и обязанностей. Потому что времени хватало только на то, чтобы искать наркотики, потом — испытывать удовольствие, потом — отходить от этого. У меня уже не было уверенности, что жизнь прекрасна. Я начал догадываться, что мое удовольствие — только иллюзия. Как бы мне ни хотелось продлить его, все было уже не то.
После училища надо было искать работу, но три года учебы «измотали» меня, хотелось отдохнуть. «Отдыхал» я целый год. И кололся безбожно. Однажды, сидя на уколах с таблетками, неделю не появлялся дома. Был в трансе: не помнил не только день, но и год, и время суток. Мама разыскала меня с милицией и положила в наркодиспансер.
Среда там была наполовину уголовная, обстановка — полутюремная, традиции зоны причудливо перемешивались с привычками вольной жизни. Но все крутилось вокруг наркотика: как достать, незаметно уколоться, подготовиться к «шмону». Как сварить чай, который почему-то запрещался, как и сигареты. По вечерам — воспоминания о тюрьмах и лагерях, выяснение лидерства. Больше никто ни о чем не думал. Мне не было восемнадцати лет, и я смотрел во все глаза – учился, как вести себя в больнице. «Расширял кругозор», изучая полную энциклопедию наркоманской жизни. Даже познакомился с некоторыми «столпами» уголовного и наркоманского мира. Это добавляло мне веса в собственных глазах.
Случались разговоры о том, что «жизнь наркомана тяжела», и «надо бросать», но всерьез никто не помышлял о лечении. Обсуждали врачей и то, что от них «претерпели». Как я понимаю, врачи старались устроить так, чтобы наркоманы особо не мешали им «работать». Если кому-нибудь назначались неизвестные (незнакомые на вид) таблетки, в палате собирался целый «консилиум» из «бывалых», чтобы решить, что это может быть.
Половина всего времени уходила на то, чтобы сварить чай. Для этого выставляли свои «посты», следили за персоналом. Это был искусственно создаваемый врачами «криминал», за который можно было наказывать, как за употребление наркотиков. Но ведь это абсурд! Кто может запретить человеку пить чай? Мы варили его в плафонах, которые на время снимали с лампочек. «Собаки» (самодельные кипятильники) прятались в лампах дневного света. Как мы хохотали над врачами, которые не могли додуматься, где их искать! Как будто им больше нечем было заняться, кроме «шмонов» и наказаний!
Традиционная советская наркология — это не медицина, а уродливый симбиоз врачей и наркоманов. Это советский абсурд: больничная среда формирует преступников. Врач — милиционер в халате. Сестра — маленький «Штирлиц» в юбке. На лице написано: «Вы меня не проведете!» Главная задача — уличить, верх профессионального мастерства — вывести на чистую воду. Это настолько укоренилось, что, наверное, если бы кто-то из врачей попробовал вести себя иначе, коллеги решили бы, что он «продался наркоманам», или приняли бы за идиота.
Вот типичная картина: после «облавы» на чай и сигареты по отделению, вертя связкой ключей на пальце и стуча деревянными каблуками, шествует заведующий. За ним семенит «свита» из «злющих» и «добрых» медсестер, суетятся санитарки. Заведующий входит в изолятор и начинает направо и налево «раздавать» серу, пирогенал и прочие «лекарства». Сестры записывают. По окончании «раздачи» заведующий величественно разворачивается и стучит каблуками в свой кабинет с чувством исполненного долга. Все это происходило волнообразно, и волны были разной «высоты»: иногда наказания ограничивались уколами серы, иногда — кончались вызовом наряда милиции и отправкой провинившихся в ЛТП.
Однажды лечащий врач назначил мне галоперидол, от которого появляются сильные мышечные спазмы и страх. Не знаю, до какой степени меня напугало бы мое состояние, если бы в палате мне не объяснили — детально, на уровне высококвалифицированного фармацевта — что это за препарат, и в чем заключается его действие на организм. И как я смеялся потом, когда врач заявил мне, что если после выписки я уколюсь, со мной будет то же самое! На какую наивность он рассчитывал! И где — в такой «школе»! Неужели врач сам не понимал, что происходит в отделении, где он работает?
Выйдя из этой больницы, я и не помышлял о том, чтобы бросить наркотики. Наоборот, чувствовал себя «закаленным бойцом», лучше прежнего подготовленным к трудностям и опасностям суровой и требующей мужества, но от этого еще более интересной, жизни наркомана. Работать я, по-прежнему, не торопился, но родители в очередной раз сказали: «Что ты себе думаешь?» — и мне пришлось трудоустроиться.
Работу мне нашла мама — привела к себе на завод, где со мной носились из уважения к ней. Это был единственный период, когда удавалось совмещать работу с уколами. Дело было летом, «в сезон» — наркотиков было много, их можно было сочетать и комбинировать с таблетками. Загулы заканчивались скандалами дома, а то и в милиции. По утрам появлялся жуткий страх: неужели это было со мной? Я жил в полузабытьи. Многие знакомые потом признавались, что мысленно уже хоронили меня. Я напоминал скелет. Целые недели выпадали из памяти.
Однажды в состоянии опьянения «додумался» до того, чтобы угнать милицейский «бобик». Меня тут же схватили, сначала — избили, потом — отправили в ЛТП на два года. Это было достаточно «мягкое» наказание, по сравнению с тем, что могло мне грозить. Но ЛТП оказалось повторением наркодиспансера в куда более жестком варианте. Больше уголовников, более широкий список наказаний, плюс работа и необходимость самому за себя отвечать. Здесь я столкнулся уже не с «уголовной романтикой», а с реальным беспределом и подлостью «зоны», где человек человеку — волк, и надо защищать себя, постоянно скаля зубы.
Мне вспоминался дом, мама, родные. Я тосковал и ждал писем. Я был совсем один, хотя вокруг было слишком много людей. Я понимал, что жизнь на этом не заканчивается. Но открывшаяся новая страница оказалась большой и слишком страшной. Для меня не было ничего страшнее, чем позволить кому-то унизить меня, а здесь такая ситуация могла возникнуть буквально на каждом шагу. В ЛТП я впервые самостоятельно организовывал свою жизнь, и помощи ждать было неоткуда. Многое я «переворошил» из пережитого, о многом задумался. Только здесь я понял, что в жизни есть святое — дом, родители. Это было внутри меня и помогало жить.
Освободившись, я почувствовал себя новым человеком. Решил, что от наркотиков «претерпел» уже достаточно: даже лишение свободы. Уж теперь-то я знаю, к чему это приводит! Но понятия о «наркоманском братстве» все еще крепко сидели у меня в голове. Я не мог «бросить в беде» тех, кто еще не осознал и страдает без наркотиков, я должен был позаботиться о том, чтобы оставшимся в неволе товарищам передали в ЛТП «ширку». С этой целью я и отправился в один притон — передать «привет» из зоны и просьбу «помочь». Когда долг был исполнен, я пришел к мысли, что теперь можно немного «расслабиться» — и укололся.
Но это был, как я считал, «эпизод», который не будет иметь повторения. Я стал устраивать свою «жизнь рабочего человека»: пошел на завод, намеренно искал более тяжелой работы, чтобы еще лучше доказать, что чего-то стою, что я не «конченый» наркоман, и с тем, что мне открылось в жизни, могу чего-то достичь. Отношение ко мне менялось, видимо, потому, что я сам немного изменился. Правда, в маминых глазах все время мелькал вопрос: не повторится ли прошлое? Я успокоил ее, что, если у меня снова возникнут прежние проблемы, ей не придется, как раньше, разыскивать меня и носиться со мной — я сам буду искать выход. Утешая так ее и себя, я изредка принимал наркотики. Я считал, что, поскольку я «построил новую жизнь», никакой наркотик не сможет ее разрушить.
Увы, это случилось раньше, чем можно было ожидать. Я хотел жить по-новому, а получалось — как всегда. Вскоре я уже запасался наркотиками на неделю вперед, говоря себе, что пока я не сижу «в системе», и меня «тащит», буду колоться и получать удовольствие, а когда перестанет «тащить» — начну лечиться. Я знал, что этот период скоро кончится, и надо будет лечь в больницу. Бригадир, под началом которого я работал, отнесся к моим проблемам с пониманием: «Иди, лечись, сколько надо, бери больничный».
Когда тебя поддерживают хотя бы пониманием, с этим так же страшно расстаться, как и с наркотиком. Я пошел в наркологическое отделение, в котором лежал раньше. Надеялся, что теперь, когда я знаю, чего хочу, мне удастся пережить абстиненцию и бросить наркотики.
Три дня все шло как обычно. На четвертый произошло событие, заставившее всех удивиться и насторожиться. Пациентов стали вызывать в кабинет заведующего по одному, задавали несколько вопросов, после чего заявляли, что переводят в другое отделение. Потихоньку запаниковали: куда, зачем?
Когда пришла моя очередь, я вошел в кабинет с опаской. Хотя после ЛТП — чем меня можно было напугать? Разве беспределом. А хорошего от наркологии я и так не ждал. В кабинете, кроме заведующего и лечащего врача, сидел еще один человек. Его представили, как заведующего девятым отделением Леонида Александровича Сауту. Но я тогда не особо обратил на него внимание. Подумаешь — еще один заведующий.
Вскоре нас пригласили с вещами в автобус. Кто-то из пациентов в панике сбежал через забор. В автобусе нас ждал Саута. Когда отъехали от наркодиспансера, он попросил остановить автобус и открыть дверь, потом сказал: «Кто боится и хочет уйти — можно прямо сейчас. Последствий не будет». Как я теперь понимаю, это была его визитная карточка: он знакомился с нами по-настоящему. Но тогда никто ему не поверил, решили, что это — подвох: выйдешь — тут тебя и повяжут.
Приехали на улицу Мильмана: бетонный забор, колючая проволока, матовые стекла в окнах изолятора, контрольно-пропускной пункт. На окнах развешивали решетки, но разве я к ним не привык? После досмотра выдали красные пижамы, казенное белье. Персонал обращался с нами строго, но без грубости — это было загадочно и непонятно.
Обход обычно делал доктор Саута и уже знакомый мне по предыдущему отделению молодой врач. Иногда к ним присоединялась женщина — психолог Надежда Викторовна. Она смотрела на нас круглыми глазами, как и мы на нее. Это была первая женщина-врач в наркологии, которую я встретил. Да еще психолог. Мы считали задачей психолога — определять в пациентах уровень идиотизма, и держались с ней настороженно.
Доктор Саута первое время намеренно держался в тени: руки — в карманы, глаза — в пол. Иногда он кивал, глядя на молодого врача, из чего можно было догадаться, что он то ли слушает, то ли думает. Кто он? Чего ждать? Было ясно, что все здесь зависит от него. А он молчал. Постепенно к его молчанию привыкли.
На чай в этом отделении глаза закрывали, искали только наркотики и сигареты. Искали странно: просматривали постели и тумбочки, а в карманы никто не заглядывал! Такова, как выяснилось потом, была инструкция заведующего: ничего унизительного. Но на первых порах мы этого не оценили: заигрывание, «замануха». Веры в порядочность наркологов не было: советская наркология и человеческое отношение, как подсказывал опыт, — вещи несовместимые. Поэтому все эти новшества нас только пугали: привыкли к одному — и тут на тебе!
В изоляторе я провел неделю. Как только перестал из него проситься — так сразу и перевели в обычную палату. Во время обеда Леонид Александрович заглянул в столовую, спросил мою фамилию, сказал зайти к нему в кабинет.
Наша первая беседа продолжалась полтора часа. Всех, кто, сидя в палатах, напряженно ждал ее результатов, это повергло в шок: о чем можно говорить полтора часа с наркологом — практически с милиционером! Но удовлетворить их любопытство я не смог: нормальный язык я подзабыл, а на жаргоне этого объяснить нельзя. Я молчал, и мои приятели решили, что меня загипнотизировали. А все было так просто! Просто состоялось то, чего я хотел всю жизнь: я говорил, и меня слушали!
Я сам не заметил, как увлекся разговором. Леонид Александрович слушал меня, и я чувствовал в нем искренний интерес. Он не выпытывал тайн, не вербовал в сексоты. Он воспринимал меня так, как никто другой. Почему его интересовало, как я планирую свою жизнь, кем собираюсь стать? Но удивительнее всего был тон разговора: уважительный, с исходящей от собеседника ненавязчивостью, деликатностью. Вот что меня «гипнотизировало»! И я откровенно рассказывал о своей жизни. Трудно было при таком отношении говорить неискренне. Бессмысленно выдумывать и врать. Это была не обычная игра в нарколога и пациента, а настоящее человеческое общение. Я и сейчас удивляюсь, откуда во мне тогда все это взялось: человечность, искренность, желание говорить: я и сам не догадывался, что во мне это было. Оказывается, если не ограничиваться рамками обычной игры, возникает доверительность: не между врачом и пациентом, а между человеком и человеком.
Я молчал, и все пациенты были обеспокоены. Хорохорился только один — Володя: «Да когда я зайду к Сауте, я его быстро обработаю! Не видел я, что ли, этих наркологов!» Его вызвали после меня. Через час он вышел и тоже замолчал. В рядах пациентов началась смута: что будет дальше? Так через пару дней все потеряют дар речи!
Потом начался «массовый гипноз». Соберемся в палате выпить чаю, а Леонид Александрович заглянет, проходя мимо: «Ну, поскольку все уже собрались...» — и начинает говорить так, что все слушают, открыв рот. Позже эти беседы уже не пугали и не удивляли. Это было естественно: Леонид Александрович начинает говорить, и довольно быстро устанавливается мертвая тишина. Сидишь, слушаешь, потом случайно поднимешь глаза — и впору смеяться: у всех рты приоткрыты. Но сдерживаешь смех — из уважения.
Мне кажется, в Леониде Александровиче каждый находил то, что он недополучил в жизни. И мы начинали осмысливать, чего нам не хватало. Это был, наверное, единственный врач в наркологии, способный по-человечески проникнуть в ситуацию и сопереживать. Надо было отбросить все штампы и что-то сделать. Я думаю, его личный этический комплекс подвиг его на это. По тем временам он сделал не просто героический — сумасшедший поступок: никто не верил, что у нас такое возможно. На то, что он сделал, могла уйти вся жизнь, а у него это уложилось в годы. Может, ему было просто неинтересно работать иначе, а, начав, он уже не мог остановиться на полпути? Но то, что он сделал все это «одной человеческой единицей» — поистине фантастично!
Постепенно атмосфера в отделении стала меняться. Исчезала настороженность, меньше времени занимали разговоры о наркотиках. Интерес к тому, что «замышляют» врачи даже вытеснил мысли о том, что пора разжиться маком. Мы увлеклись, и каждый день открывали что-то новое — состояние, совершенно непривычное для наркоманов. Мы как бы вернулись в прошлое. Ведь когда-то все так и было: нормальная жизнь, о которой все позабыли. Мы не подозревали, что это и есть лечение.
Сближение происходило в повседневных мелочах: попросят убрать во дворе, сделать что-нибудь. «По понятиям» это было не положено — работать на «режим». А тут чувствую — стыдно: лежать на кровати и смотреть, как пожилая санитарка, кряхтя, моет под ней пол. И это, как оказалось, тоже было лечением. Вскоре мы сами убирали, мыли полы. Потом выяснилось, что можно поговорить о жизни с сестрами и санитарками — без взаимных спекуляций, как в старой наркологии, когда одна сторона льстит, чтобы заслужить более мягкое обращение, а другая — чтобы легче управлять ситуацией. Человеческое общение здесь стало нормой. Без подозрительности и контроля вступила в права нормальная жизнь. Так длилось какое-то время. Потом встал вопрос: что дальше?
В отделении стали появляться новые больные. Мы уже чувствовали себя первопроходцами, хоть и боялись это показать, отдавая дань наркоманским традициям. Наблюдали за новенькими: как они проходят все «этапы». Мы, старики, уже понимали друг друга с полуслова. Но нас становилось все меньше – пора было выписываться, идти домой. Было страшновато. Помню, мама приходила с немым вопросом: есть ли надежда? Это казалось мне неправильным: она не понимала, что со мной происходило. Уже тогда появились смутные догадки, что родителям тоже нужна помощь, им все непонятно и ново. Родители, как и больные, ищут точку, опираясь на которую, можно вылечиться от наркомании раз и навсегда. А такой точки просто нет. Все складывается из конкретных действий. Есть реальные отношения, которые нужно менять.
Выписавшись, я вернулся на завод. Полгода работал без «срывов». Стало легче общаться с людьми, появился интерес к событиям жизни и уважение к себе. Я с увлечением завязывал новые знакомства, меня охватила жадность к жизни, к общению.
Бытует мнение, что «срывы» происходят в «черную» полосу жизни. Но однажды я слышал, что это бывает и по-другому: тебе так хорошо, что не хватает только наркотика. Чтобы усилить удовольствие от жизни, ты его и принимаешь. Так случилось и со мной. Я вырвался из объятий опия «на всю жизнь» — самое время попробовать его снова.
Я был один дома. Выпил сухой мак, сел в кресло. Стал ждать ощущений. Но они все не приходили. Может, мак плохой? Да нет же, хороший! И вдруг я стал анализировать, что со мной происходит. В мыслях был сумбур: страх, что пропали ощущения, сменялся стыдом, раскаянием, чувством вины — зачем я сделал это? Опиаты только усиливали страх и вину. Я вспомнил отделение, устыдился своей боязни, что меня не будет «тащить»: что же я за свинья такая? Психологическая отрыжка этого приема была ужасна: я — животное! Что мне остается? Только заколоться!
Я затолкал эти мысли в закоулки сознания, но с каждым днем все больше отдавался воспоминаниям о наркотиках и лечении. Эта война внутри была невыносима. Заглушить ее могли только самые сильные средства. Ими стали таблетки в бешеных дозах, они позволяли отключать мысли — до комы. Но даже в этом бреду я понимал, что пора остановиться, иначе конец будет печален.
Я попросился в отделение, но и там не находил себе места. Отпросившись в отпуск на день рождения отца, снова ушел в загул. И снова вернулся — другого спасения не было.
Помню, как мы начали общаться с Надеждой Викторовной. Она хотела, чтобы мы называли ее Надей, общались просто, на равных. Мы не могли этого принять, и она с трудом пробивалась через нашу зашоренность, явно не зная, на какой результат может рассчитывать. Но не оценить ее желания, усилий и упорства мы не могли. Мы прониклись к ней доверием и стали ждать наших бесед, где по-человечески знакомились и с ней, и друг с другом. Это был первый урок, что человек может заслужить авторитет, пытаясь мужественно говорить по-человечески с теми, кто забыл человеческий язык. И все постепенно стали испытывать уважение к ней: кто — тайное, кто — открытое. Мы говорили о психологии, о типах и темпераментах людей, это была интересная, захватывающая игра.
В то время в отделении появился новый врач — Сергей Николаевич Сукач. Он тоже много вложил в меня. Думаю, для него этот этап его жизни был не менее интересным и насыщенным, чем для нас. Ему повезло — он оказался в настоящем деле и с увлечением этому делу отдавался. Он сам менялся вместе с нами и жил этими переменами. Мы много беседовали на самые «острые» темы, старались без приукрашивания говорить о своих недостатках, рассматривать свои поступки, обсуждать отношения с родителями и женщинами, распознавать, что в этих отношениях зависит от нас. Эти разговоры всегда строились на конкретных случаях из личного опыта. Мы проигрывали эти ситуации, распределяя и перераспределяя роли, разбирали отношения и конфликты внутри нашей группы.
Постепенно становилось понятно, что граница, делившая нашу жизнь на «лечение» и «собственно жизнь» — лишь условность. Мы поняли, что такое общение нужно нам и после выписки. Уходя из отделения, мы уговорились встречаться здесь и дальше. Такие встречи стали еженедельными и продолжались до тех пор, пока Леонид Александрович не подал заявления об увольнении в связи с какими-то разногласиями с начальством. Вслед за ним уволился Сергей Николаевич. А Надежда Викторовна ушла в декретный отпуск. Но наши связи с ними не оборвались. Мы встречались на квартирах друг у друга, играли в футбол в парке. И хотя общение с Леонидом Александровичем стало как бы совсем неформальным, он оставался для нас большим авторитетом.
Мы общались и чувствовали, что приобретенный опыт переполняет нас и требует отдачи. Читали запоем специальную литературу, анализировали изменение отношений в своих семьях. Все мы приходили к одним и тем же выводам и результатам, но каждый по-своему. Мы понимали, что нам еще нужна помощь в трудных ситуациях, но все больше хотели помогать другим людям, у которых были те же проблемы, что и у нас. Нам хотелось делать что-то реальное, настоящее. Мы вместе ездили в Москву и Ленинград, где были клиники, подобные нашему отделению, печатали статьи в газетах, создали клуб «Возрождение». К нам приходили алкоголики и наркоманы, но реально помочь им мы не могли: нужна была клиника с ее особой средой.
Она появилась, когда повеял ветер «перестройки». Жизнь требовала перемен, власть давала на них «добро». Леониду Александровичу предложили возглавить экспериментальное 6-е отделение наркодиспансера. При встрече он сказал нам: «Бросайте заводы. Есть работа поинтересней». Так мы пришли работать в отделение.
Поначалу я не очень понимал, что должен делать. Думал, я всего лишь наглядное пособие для тех, кто не верит, что от наркотиков можно отказаться. Дело было новое — никаких разработок, никакой методической литературы. Постепенно мне удалось найти свое место в отделении. Я понял: самое главное, что у меня есть — мой личный опыт, и этот опыт может помочь другим людям.
Не могу сказать, что это было просто. Первые пациенты приходили не по своей воле. Потом я стал замечать, что, глядя на меня, они стараются выглядеть лучше, подтягиваются. Видимо, им было неудобно выглядеть хуже меня — бывшего наркомана, который приходит в отделение не лечиться, а работать. Они придирчиво оглядывали меня, как будто все время старались поймать: а не «принял» ли я? Думаю, первое время им было достаточно того, что «не принял». Это уже было для них новостью. Наверное, я помогал им вспоминать самих себя — такими, какими они были до наркотиков.
Мне непросто было окунуться в эту среду. Мы — первые пациенты — уже далеко от этого ушли. Меня даже возмущало, что новенькие смотрят на меня как на «своего». После моего лечения прошло четыре года, и я стал совсем другим. Мне не хотелось вспоминать себя — наркоманом. Снова возвращаться к прежним проблемам даже в мыслях было сложно. Но приходилось снова и снова вспоминать и переживать свое прошлое, вытаскивать его на свет и изживать, чтобы оно не мешало работать.
Меня захлестнул настоящий шквал событий, в череде которых надо было из каждой ситуации делать общение. От меня все время требовалось творчество. Пациенты пытались манипулировать мной, надо было постоянно ломать наркоманские стереотипы, наркоманскую игру, помогать им осознавать, что они делают и зачем, заставлять их отказываться от манипуляций и просто общаться. Это их обескураживало, но в том и суть: без куража человек становится таким, каков он есть, а не таким, каким хочет выглядеть. Со временем мы это отработали, и главным в отделении стала среда, в которой манипуляциям попросту не было места.
Иногда я с трудом выдерживал рабочее напряжение. В некоторых пациентах я видел порой свои собственные нерешенные внутренние конфликты, и когда это достигало пика, хотелось все бросить и уйти. Нужно было время, чтобы разбирать и свои проблемы. От перенапряжения я выбивался из сил. Самый простой выход был — спросить у Леонида Александровича: что делать? Но я почему-то не мог так поступить, а сам он никогда не вмешивался. Однажды после трудного группового занятия я не выдержал и стал собирать вещи. Это было отчаяние ребенка, который не может добиться результата и хочет привлечь внимание взрослых. Хотя я этого не понимал, думал, что я просто устал и хочу отдохнуть. Но в процессе собирания вещей истерика прошла, и я подумал: а что же дальше? Получается, я хочу сбросить с себя ответственность, переложить все на плечи Сауты? Я понял: свобода быть самим собой может пугать. Но осознать себя необходимо. И если меняется группа, я должен меняться вместе с ней. На каждом новом этапе, который проходят пациенты, надо помогать им осознавать что-то новое. А я? Что я должен был ощущать, осознавать, меняясь вместе с ними?
Периодически Леонид Александрович устраивал «разбор полетов». Это высший профессионализм — предвидеть назревающую ситуацию заранее и упреждать нежелательное развитие событий. И еще — понимать: что делают пациенты и что делаешь ты.
Возникали разговоры о семьях. В отделении среда и доктор как бы заменяли пациентам родителей. И важно было, чтобы дома родители тоже научились создавать такую среду. Чем меньше будет необоснованных претензий к детям, таких как — бросить курить или учиться там-то, а не там-то, тем дальше они продвинутся на пути понимания и решения проблемы.
В родительских группах я видел, что старшие по-прежнему стремятся планировать жизнь своих детей. Им было не менее сложно осознать необходимость перемен. Они так же, как и ребята, забыли, что когда-то нормально жили, умели смеяться, радоваться. Они полностью погрузились в «проблему наркомании», и заставить их расстаться с некоторыми иллюзиями было труднее, чем отнять наркотик у наркомана.
Сначала трудно было даже утвердить в сознании родителей, что им нужно участвовать в работе групп. Они не понимали, что были завязаны в одной игре с детьми. Если наркоманы обычно считают, что они сильнее наркотика, родители склонны заблуждаться, думая, что они тут «абсолютно ни при чем», что они не больны, и им не надо менять образ жизни и меняться самим. Помню, был такой случай: сын сидел в тюрьме, а мама за это время купила ему квартиру, нашла престижную работу и даже присмотрела будущую жену. При этом, она никак не могла осознать, что все время живет за сына, не давая ему возможности проявить собственную волю, совершить собственный поступок.
Но для меня это углубление в семейные проблемы обернулось совершенно неожиданными последствиями. Состав наших пациентов менялся. Среди них было все меньше «уголовных романтиков» и все больше — «маменькиных сынков». Чтобы помогать им, я должен был научиться их понимать. А для этого надо было измениться, перестроиться самому. Это была профессиональная необходимость. Здесь многое держится на личности врача и социального работника: если ты – не личность, пациент тебе просто не поверит. А меня тогда очень давило личное неустройство. Я подошел к возрасту Христа, а мои отношения с семьей, с женщинами остались на прежнем уровне. Люди приходили в наш Центр, чтобы оздоровить семейные отношения, а я не имел опыта таких отношений. Мой опыт был востребован только до определенного предела. Я почувствовал свой «потолок» — я не мог двигаться дальше. Я не мог не понимать, что мало участвую в результате. Для меня семьей стало отделение, а настоящей семьи все не было. Леонид Александрович всегда понимал меня, поддерживал, не нарушая «моей территории», но эта «территория» достигла максимальных границ и не расширялась. Наверное, мне надо было остаться в этих границах и осознать свое место в жизни. Но я остро чувствовал, что не развиваюсь и хожу по кругу.
Я соотносил себя со своим делом и больше ни с чем в жизни. И вдруг эта позиция начала шататься. Жизнь требовала взросления и переосмысления. Мне казалось, что я не могу решить эту проблему в отделении. И я ушел. Все решили, что я просто сбежал — и высказали мне это с той или иной степенью деликатности. Сергей Викторович Рокутов смотрел на меня, как на ребенка, который не ведает, что творит. Только Саута сказал: «Ты думаешь, что так будет лучше?» Может, это были самые главные слова в моей жизни: он сказал их, обращаясь ко мне по-взрослому, на равных, и ему было не все равно. Но принятое решение я не изменил. Оно оставалось сверхценным: я делаю что-то самостоятельно!
Наверное, это, действительно, был самый самостоятельный шаг в моей жизни, хотя, может, и не очень своевременный. Но меня буквально охватил «мандраж самостоятельности». Первое время я чувствовал себя как рыба, выброшенная на сушу: я привык жить в отделении, по сути, я там родился. Я привык думать о людях, которые там находились, о группах, о том, как разговаривать с тем или иным пациентом. А без этого — что я? Где я сам? Я занялся поисками себя.
Надо было искать работу. И еще мне не хватало семьи, собственной семейной жизни. Я связывал тогда эти понятия с одной женщиной — Ириной. Мне казалось, что она меня полностью понимает, и я могу открыть ей все свои тайны. Разве не это — основа, на которой может строиться семья? Я решил окунуться в самостоятельную жизнь сразу и окончательно — пока страх не уничтожит меня. А страх был: отношения были новыми, незнакомыми. Самое время было — остановиться и разобраться: откуда этот страх, чего я, на самом деле, боюсь? Но я отнес его к категории самокопаний (я был к ним склонен) и решил: будь что будет, куда кривая вывезет. Я должен был компенсировать свое ущербное детство безотцовщины созданием собственной семьи. И я лез в воду, не зная брода.
У меня в детстве не было примера правильной семьи, поэтому и свою семейную жизнь строить было трудно. Я решил: пусть развивается, как Бог даст. Когда ты так настроен, легче сталкиваться с неожиданностями. К тому же, мне не с чем было сравнивать, так ли развиваются мои семейные отношения, даю ли я женщине то, что ей нужно? Ира — человек волевой, привыкла лидировать, быстро принимать решения. Когда я решился: все страхи в сторону! — мы с ней как бы уравнялись.
Сначала мы легко находили согласие. Потом, когда мой запал все изменить закончился, выяснилось, что для прочных отношений нужна еще какая-то основа. Мы вдруг перестали хорошо понимать друг друга, обнаружилось, что мы видим наши отношения по-разному. Ира привыкла распределять роли по своему усмотрению. Она всегда была склонна к жесткой директиве — и в отношениях с мужем, и с детьми от первого брака. Я придерживался другого мнения, но я должен был жить по ее правилам. Тем более что я жил в ее доме, воспитывал ее детей. Со временем она становилась все директивнее, требовала, чтобы все безоговорочно ей подчинялись. Я долго надеялся, что это можно изменить, потом понял — мужчине в ее жизни отводится роль мебели: ты должен делать так, как я сказала! Какое-то время мы делали вид, что все еще хотим жить друг с другом, но это было нечестно, и у нее такая жизнь выливалась в плохое самочувствие, у меня — в пьянки.
Когда мы окончательно расстались, первое время я был в шоке: я остался в полном одиночестве и сумбуре. Это было крушение всех надежд. Все, к чему стремился, готовился, чего хотел и боялся — не удалось. И снова — ни семьи, ни цели. Я опустил руки. Пытался занять себя, чем угодно, лишь бы это чувство не раздавило окончательно. Я не переставал ругать себя: какой я идиот! Неудачник! Зачем я все это делал?
С родителями — матерью и отчимом — жизнь не складывалась. Они постоянно выясняли отношения, и находиться с ними вместе в ограниченном пространстве было невыносимо. К тому же, они не понимали меня, я не мог поделиться с ними своими проблемами. Не то, чтобы они не хотели помочь — просто помощь понимали очень приземленно: накормить, постелить постель.
Не знаю, что бы со мной было, если бы не друг — Сергей. Он разыскал меня, когда мне было совсем плохо, и позвал жить к себе. Я чувствовал исходящие от него внимание, понимание, участие. У меня внутри был ужас, а Сергей был спокоен, и через него я почувствовал: мир не рухнул! Он был православным человеком, и от него исходило удивительное умиротворение. Он не оценивал и не судил меня, просто молча понимал.
Я смотрел, как он ходит на службы, читает молитвы – и мне становилось интересно: что его так увлекает? Мне вспоминался дом бабушки. Она тоже молилась, у нее были иконы, и я начинал чувствовать себя спокойнее. Сергей говорил мне: тебе надо пойти в храм, помолиться, и станет легче. Но мне не нравилось слово «надо»!
Потом мне в руки попала книга святого Игнатия Брянчанинова о таинстве исповеди. Во мне что-то откликалось на это слово. Для меня открылось, что грех — не пожизненное клеймо, что его можно изжить. Я понял, в чем суть исповеди, и пошел в храм. Я был удивлен, что священник не стал меня отчитывать, а рассказал случай из своего детства. После исповеди я впервые за последние полгода почувствовал себя освободившимся. В ту ночь я спал на удивление спокойно. Я испытал удивительное облегчение души, я никогда этого раньше не переживал! Все куда-то отошло, потеряло значение. Я проснулся, как и уснул, со спокойной душой.
Так передо мной стала открываться Церковь. Я постигал суть происходящего в ней. Я впервые почувствовал, что все не так безысходно. Для меня открылся целый новый мир. Я понял, что вера — это что-то очень важное, без чего нельзя жить. Я с огромным интересом читал духовную литературу, я стал воцерковляться, и мне становилось все интереснее. Появились новые знакомые, новые общие дела: строился храм, нужна была помощь. Я стал думать, как строить свою жизнь, чтобы это сохранить.
Сейчас я не мыслю жизни без Церкви. Хотя и на этом пути, в свое время, тоже наделал ошибок. Я слишком торопился, насиловал себя молитвенными правилами, духовным подвижничеством. Я чувствовал в себе «новый дух» и старался как можно скорее стать лучшим, хорошим. Это было суетное желание. К тому же, духовная жизнь плохо сочеталась с мирской. Родители по-прежнему не понимали меня, им не нравились мои духовные искания. Стоило вернуться из храма домой — между нами будто возникал барьер. Я понял: у меня были слишком большие ожидания, что и я сам, и моя жизнь — все изменится без усилий, как по мановению волшебной палочки. А так не бывает. В жизни постоянно надо прилагать усилия. Только тогда можно рассчитывать на результат.


Вернуться к началу
 Профиль  
Ответить с цитатой  
 Заголовок сообщения:
СообщениеДобавлено: 01 авг 2011 17:03 
Не в сети
Почётный Форумчанин

Зарегистрирован: 03 июн 2011 18:25
Сообщения: 873
Благодарил (а): 0 раз.
Поблагодарили: 0 раз.
История похожа на сценарий плохого фильма,а некоторые отрывки вообще кажутся надумаными((((
_________________
Изображение

Изображение


Вернуться к началу
 Профиль  
Ответить с цитатой  
 Заголовок сообщения:
СообщениеДобавлено: 02 авг 2011 09:48 
Не в сети
Почётный Форумчанин

Зарегистрирован: 25 окт 2010 13:48
Сообщения: 799
Благодарил (а): 0 раз.
Поблагодарили: 0 раз.
а я не поняла, причём тут психолог и Церковь..какая церковь..
_________________
Любовью и Силой Жизнь наполни мою...


Вернуться к началу
 Профиль  
Ответить с цитатой  
 Заголовок сообщения:
СообщениеДобавлено: 03 авг 2011 18:51 
Не в сети
Посетитель

Зарегистрирован: 27 июл 2011 14:48
Сообщения: 108
Благодарил (а): 0 раз.
Поблагодарили: 0 раз.
не дай бог вам молодой человек попасть в такую надуманную историю.
Mari так ведь это о своей жизни человек пишет


Вернуться к началу
 Профиль  
Ответить с цитатой  
 Заголовок сообщения:
СообщениеДобавлено: 03 авг 2011 18:53 
Не в сети
Посетитель

Зарегистрирован: 27 июл 2011 14:48
Сообщения: 108
Благодарил (а): 0 раз.
Поблагодарили: 0 раз.
История А.
Всякий человек находит в жизни людей, на которых ему хочется стать похожим. И в каждом возрасте — свои ценности и авторитеты. В школе я брал пример с компании старшеклассников, которые выделялись из среды учеников «раскованным» поведением: громко разговаривали и смеялись на переменах, казалось, у них нет никаких проблем. Один из них — Дима — жил со мной на одной лестничной клетке. Как-то он спросил меня: «Какую музыку ты слушаешь?» Я назвал исполнителей, которых любили родители: Пугачева, Ротару, Розенбаум, Высоцкий. «Это не музыка, — сказал Дима, — музыка это рок». Я слушал его с открытым ртом. Я очень хотел быть его другом. И я стал увлекаться роком, потому что это был пропуск в компанию Димы.
Родители радовались нашей дружбе: Дима хорошо учился. Правда, он был единственным приличным учеником в этой компании, остальные больше интересовались выпивкой и старались щегольнуть перед другими каким-нибудь «подвигом»: украсть на стройке мешок цемента или стащить кастрюлю с котлетами с балкона на первом этаже. Я тоже участвовал в этом, чтобы не стать изгоем, но если из-за цемента переживал не особо (государственное — значит, ничье), по поводу котлет долго не мог избавиться от чувства стыда. Я чувствовал, что это неправильно, но не знал, как еще могу добиться уважения в этой компании.
После школы я поступил в техникум, потому что так хотел мой папа. Сам я в учебе смысла не видел, мечтал заниматься музыкой. В моей группе нашел друга — Пашу. Он хорошо играл на гитаре, музыка была для нас темой бесконечных разговоров. Мы вместе пробовали курить «травку», и мне казалось, что это делает меня причастным некоей тайне, недоступной другим людям.
Чем больше я втягивался в этот процесс, тем труднее становилось находить общий язык с родителями. Они говорили, что мне надо хорошо учиться, потому что знания — это мой будущий хлеб, что я должен заслужить авторитет у товарищей по учебе, что я должен помогать по дому, вместо того, чтобы гулять целыми днями. Мне это было непонятно: работа меня вообще не интересовала, товарищи по техникуму — тем более, а дома меня обеспечивали всем необходимым и без всякой помощи. Денег на мои карманные расходы родители не жалели, и я всегда мог угостить пивом тех «друзей», чье мнение было для меня действительно важно. Они хвалили меня, говорили, что я — «хороший друг», но когда однажды ко мне на улице пристали три мордоворота, убежали, оставив меня одного. Уже тогда я чувствовал, что в моей жизни что-то не так, но вину за это искал в ком угодно, только не в себе самом…
С несколькими однокурсниками мы создали рок-группу и выступали на самодеятельных концертах. На всех репетициях присутствовали наркотики, сначала — как дополнение к музыке, потом — как основное содержание тусовок.
После техникума я поступил в иняз. Сначала учиться очень нравилось, но чем больше становилось в жизни наркотиков, тем меньше оставалось энтузиазма. Первую сессию сдал успешно, вторую — завалил. Пришлось брать академический отпуск. К тому времени я успел жениться. И с семейной жизнью было, как с учебой. Первое время ладил с женой, потом — начались скандалы. Меня не интересовали бытовые проблемы, я не собирался устраиваться на работу. Единственное, что я делал — выпивал и курил «план» с друзьями. Жену это раздражало. Еще хуже стало, когда в моей жизни появилась «ширка». Среди моих институтских друзей были колющиеся наркоманы. Один из них говорил: «Не пробуй, потом не сможешь бросить». Я не верил: раз они колются, значит, и мне можно. Но через две недели после первого укола уже не мог думать ни о чем, кроме наркотика.
Институт я забросил, стал воровать деньги у родителей. Дома каждый день были скандалы. Сначала жена скрывала правду от моих родителей, я обещал ей, что брошу наркотики, и она какое-то время верила. Я и сам верил, бывало, даже пересиживал дома по две недели, но, стоило выйти на улицу — все начиналось сначала. Когда жена собрала вещи и ушла, я этого даже не заметил. У меня были другие заботы: все время и все силы уходили на поиск наркотиков.
Мама прочитала в газете статью о чудо-докторе из Запорожья и уговорила меня поехать туда лечиться. Три недели меня «оздоравливали»: проводили детоксикацию, электрошок, гипноз, в конце — закодировали. Я действительно поверил, что умру, если уколюсь. Поэтому, по возвращении домой, только курил траву и пил водку. В моей жизни ничего не изменилось: я, по-прежнему, не думал ни о работе, ни об учебе, только одурманивал себя другими средствами. Постепенно страх перед уколом ушел, и я вернулся на круги своя. Родители стали от меня уставать. Вел я себя очень нагло: сидел у них на шее, свесив ножки, и еще учил их жить. По моему мнению, они ничего в жизни не видели: утром — на работу, вечером — домой, разве это — жизнь? В конце концов, мое хамство им надоело. Они отобрали у меня ключи от квартиры, стали следить за каждым шагом, чтобы ничего не стащил, и денег не давали. Я ушел жить к девушке-наркоманке. Она предоставляла мне жилье, а я ей — наркотики: денег на них хватало, пока я понемногу распродавал музыкальную аппаратуру. Потом у меня возникли проблемы с милицией. Отец помог выкрутиться из неприятностей, но я почувствовал, что он уже на грани: в следующий раз меня могут и посадить.
Меня, по-прежнему, окружало много людей, но иллюзия, что мы хорошо понимаем друг друга, пропала. В среде наркоманов каждый — сам за себя и готов «кинуть» любого «друга» в любой удобный момент. Я уже понимал, что медленно умираю, и, чтобы заглушить эту мысль, стал закалываться. К тому времени я перешел на «винт», и он быстро убивал меня. Мне уже не казалось, что голова после укола работает лучше. Я хватался за десять дел одновременно и ничего не мог довести до конца. Появилось чувство страха, ощущение, что за мной следят, преследуют. Такая жизнь ужасно тяготила, но и бросить наркотики было страшно. Я был уверен, что наркотик сильнее меня. Казалось, если не уколюсь — выбью почву у себя из-под ног, стану беспомощным (эта мысль была страшнее смерти). И зачем? Сколько я продержусь: день от силы, а завтра все равно пойду колоться. Все это странным образом уживалось во мне с верой, что когда-нибудь я смогу бросить наркотики. У каждого наркомана в глубине души теплится такая надежда.
Отношения с родителями у меня испортились окончательно. Если с отцом еще сохранялась какая-то видимость общения, мама, казалось, уже потеряла надежду. Когда родители узнали о Центре «Выбор», они сказали: «В Днепропетровске есть люди, которые могут тебе помочь». Я сопротивлялся: «Знаем мы этих людей, что они вообще понимают! Даже если и лечат, то опиатчиков. А я колюсь «винтом», мне не смогут помочь». Но родители настаивали: «Нам такая жизнь надоела. Или лечись, или мы тебя больше не знаем». Пришлось ехать в Днепропетровск.
Поразмыслив, я решил, что ситуация складывается не так уж плохо. Может, мне действительно удастся бросить «винт», и я буду жить, как человек: пить водку и курить «травку». А если и не брошу колоться — смогу заморочить голову родителям, и они снова начнут давать деньги. Перед поездкой я «приготовился»: продал магнитофон, купил стакан «травы», захватил с собой таблетки и немного «винта». Я рассчитывал неплохо провести время.
В «Выборе» нас встретил мужчина средних лет и очень представительной наружности. Мы вместе прошли в кабинет, где находились еще два человека. Один из них сказал: «Давайте знакомиться. Я — врач. А Леня и Гена — бывшие наркоманы». Я посмотрел на них и подумал: «Они меня, наверное, считают идиотом!» Гена (тот, кто нас встретил) был похож на профессора, а Леня, весивший явно за сто килограммов, больше напоминал борца сумо. К моему удивлению, как только они начали говорить, я понял: это действительно бывшие наркоманы, притворяться так невозможно. После собеседования меня пригласили поиграть в футбол с другими пациентами. Я был шокирован: какой футбол, я приехал лечиться! Это было первое, но не единственное удивление. В «Выборе» удивляло все: того, что здесь делали, я раньше не видел нигде.
Первые дни я напряженно старался понять, что здесь происходит. Таблеток не дают, врачи не носят белых халатов, играют с пациентами в футбол и теннис. Потом меня позвали на групповое занятие. Попросили рассказать о себе. Я начал говорить: «Я — наркоман, стаж семь лет, употреблял то-то и то-то…» Но Леонид Александрович прервал меня: «Постой, нас не интересуют наркотики, нас интересует, какой ты человек». А я уже забыл, какой я человек. Я забыл, что такое искренность, уважение и другие вещи, которые необходимы человеку, как воздух. Я привык жить в постоянном страхе и не верил, что другие люди могут хотеть мне добра. Даже в «Выборе» мне первое время казалось, что за мной следят, что всюду напичканы микрофоны.
Действие «винта» только закончилось, я долго не спал, мозг не отдыхал, организм был истощен. Я старался отоспаться и отъесться. Даже по ночам выходил на кухню подкрепиться. Однажды ночью я проходил мимо комнаты Леонида Александровича. Он еще не спал — читал книгу. Увидев меня, сказал: «Ты же обещал мне, что будешь вести себя, как нормальный человек: есть три раза в день и спать по ночам». Я вернулся к себе, лег на кровать. Мысли у меня были паршивые. Впервые за несколько последних лет мне было стыдно. «Неужели, — думал я, — мне никогда не стать человеком? Неужели я должен поставить на себе крест и ехать домой — докалываться?» Мне стало страшно. Я стал думать: какой человеческий поступок я могу совершить прямо сейчас? И вспомнил о траве и таблетках, которые привез с собой. Я достал их и выбросил в туалет. И мне сразу стало гораздо лучше. Я спокойно заснул и уже на следующее утро почувствовал, что мне намного легче общаться с людьми. Ведь до сих пор я никогда всерьез не пытался отказаться от наркотиков. Это была первая победа. Она приблизила меня к людям. Я понял, что мы делаем общее дело: бегаем по утрам, поднимаем штангу, помогаем друг другу. Это было ново и увлекательно.
Мама приезжала в Центр три раза в неделю. После занятий с психологом заходила ко мне. Поначалу разговор у нас не клеился. Но я видел: она переживает за меня. Я думал, что она никогда меня не простит, ведь я принес им с отцом столько горя. Я старался быть с ней искренним: не пускал пыль в глаза, обещая, что обязательно брошу наркотики, и все будет хорошо. Я говорил честно: «Я не могу обещать, что брошу наркотики, но я обещаю, что приложу все усилия». По мере того, как мне удавалось потихоньку менять свою жизнь, родители тоже преображались. Раньше они были придавлены страшным горем: может ли быть что-нибудь ужаснее, чем ребенок-наркоман? А когда они поверили, что я действительно стану другим, у отца снова загорелись глаза, мама помолодела на несколько лет.
С того времени прошло больше шести лет. Мне давно не снятся прежние сны. Я работаю на заводе, у меня есть собственный ответственный участок работы. Я чувствую доверие окружающих и стараюсь его оправдать. Хорошо сделанная работа приносит удовлетворение и радость. У меня в жизни есть трудности и проблемы, но они такие же, как и у всех нормальных людей.
Сейчас у меня есть не только любимая работа, но и семья. В Центре «Выбор» я встретил женщину, которая стала моей женой, и я очень этому рад.
Мы с Таней познакомились еще в Днепропетровске, когда я был пациентом, а она уже работала — дежурила в Центре по ночам, но стали встречаться, когда Центр переехал в Полтаву. К тому времени я успел многое понять. Я сделал свой выбор осознанно: вокруг меня было много девушек, но я сознательно выбрал именно Таню. Она нравилась мне не потому, что у нас была общая проблема, и мы могли понимать друг друга, а потому, что мне нравилось с ней общаться — именно с ней, а не с кем-нибудь еще. Я точно знал, чего хочу и чего не хочу, знал, какая женщина мне нужна. В женщине не должно быть истеричности. По-моему, это самое отвратительное качество. Самое ценное — это когда можешь быть уверенным в человеке. И именно Таня стала для меня таким человеком. Я уверен, что она надежная, что она всегда меня поддержит.
Мы с Таней оба были уже взрослыми людьми с некоторым опытом семейной жизни, и каждый понимал, чего он хочет от своей второй половины. Для меня семья — это мужчина и женщина, которым вместе лучше и легче жить, чем порознь. Семья — это взаимоуважение, взаимопонимание и поддержка.
Наши отношения с Таней начались с симпатии, потом возникло уважение. Более глубокое чувство появилось позднее. Сейчас я точно знаю, что люблю ее. А с рождением дочери эти чувства стали в десять раз сильнее. И я хочу, чтобы моя дочка выросла умной и нашла в жизни любимое дело. Тогда она будет так же счастлива, как мы.


Вернуться к началу
 Профиль  
Ответить с цитатой  
 Заголовок сообщения:
СообщениеДобавлено: 16 авг 2011 13:41 
Не в сети
Посетитель

Зарегистрирован: 27 июл 2011 14:48
Сообщения: 108
Благодарил (а): 0 раз.
Поблагодарили: 0 раз.
«МОЯ НАРКОМАНИЯ «ВЫРОСЛА» ИЗ ОТНОШЕНИЙ В СЕМЬЕ»
История Ю.

Я росла в самой обыкновенной семье: папа, мама, младшая сестренка. Хорошо помню, что в детстве мне ни в чем не было отказа. Меня одевали в самые красивые платья, покупали лучшие игрушки. Учиться мне было неинтересно. Зачем? Когда я вырасту — родители найдут мне самую хорошую работу. Я старалась соответствовать лелеемому мамой образу «самой лучшей дочки», но отсутствие интереса к учебе со временем стало приводить к конфликтам. Чтобы избежать их, мне приходилось врать, а чтобы вранье не обнаружилось — врать еще больше. Мама постоянно высказывала недовольство, все ей было не так: и оценки, и мои друзья, и даже мой внешний вид.
Мне казалось, мама стала видеть во мне только плохое. И это было самой тяжелой проблемой моего детства. Чем дальше, тем хуже мы понимали друг друга, пока наши отношения совсем не испортились. Мама все время вмешивалась в мою жизнь, командовала, с кем дружить, какую прическу носить. Когда я перекрасила волосы, в доме разгорелся настоящий скандал. Как-то я нашла мамину фотографию: в молодые годы она тоже красилась. Я спросила: «Почему тебе можно, а мне нельзя?» Мама ответила: «Потому что тебе так лучше!» Мама всегда решала, что для меня «лучше», у меня права голоса не было.
Правда, она делала за меня и все остальное. Даже выполнять домашнюю работу не заставляла. Убирать, готовить, чистить обувь я училась у тети и бабушки (я часто жила у них из-за ссор с мамой). Единственное, что я должна была делать дома, — хорошо учиться. Если я не могла решить задачу, я слышала, что я — «тупая». Мы с мамой почти всегда были в ссоре, и наладить отношения никак не удавалось. Помню, когда я жила у бабушки, пришла поздравить маму с праздником восьмого марта — это был повод помириться. Я подарила ей помаду, а в ответ услышала, что ей было хорошо без меня.
С папой у меня были совсем другие отношения, он никогда не кричал и не командовал мной. Но он много работал, а дома распоряжалась мама. Однажды, когда в школе попросили принести фотографии родителей, я отнесла, вместо маминого, фото совсем другой женщины. До сих пор не знаю, почему я это сделала. Наверное, это была единственная доступная мне форма протеста. Мне было неуютно в моей семье, я не могла поговорить по душам, поделиться своими проблемами. И меня тянуло на улицу, к друзьям, которые понимали меня, и с которыми можно было говорить обо всем, не боясь, что тебя осудят.
Еще в школе я пробовала курить план. Укололась в семнадцать лет, когда училась в торговом училище. Приятель Витя, предложил мне сделать укол. У меня не было страха перед наркотиками, и я укололась. В «систему» я вошла очень быстро. Родители не замечали этого целых три года, пока я не попала с передозировкой в больницу.
Я тогда уже далеко зашла. И родители, осознав это, стали пытаться вернуть меня к нормальной жизни. Это у них получалось плохо: я попадала в больницу с передозировками еще три раза.
Со временем жизнь моя превратилась в постоянную борьбу. Каждый раз, забирая меня из больницы, родители устанавливали жесткий контроль, не разрешали выходить из дома, подходить к телефону. Если они уходили — или брали меня с собой, или оставляли под замком. Но я все равно умудрялась уколоться. Через некоторое время родители решали, что я уже достаточно посидела взаперти и отвыкла колоться (они еще не умели разбираться в моем состоянии). Меня начинали выпускать из дома, и так продолжалось до тех пор, пока они не обнаруживали дома очередной шприц.
Я убегала из дома, пряталась от родителей месяцами. Они отлавливали меня и укладывали в больницу. Мы ходили по кругу: больница — дом — побег — уколы. Потом я встретила на рынке подругу, с которой долгое время вместе кололась. Она была трезвой, рассказала, что ходит в какую-то евангелистскую церковь. Я тоже стала туда ходить. Веру я не обрела, но мне нравилось общаться с людьми. Я не кололась целый год, стала работать на рынке, ездила за товаром в Польшу и Одессу. Познакомилась с парнем, стала жить с ним. Не сразу поняла, что он любил жить за чужой счет. Бывало, тащу домой картошку — он стоит на балконе, курит, и даже не спустится помочь. Однажды я пришла домой с работы — уставшая, голодная, а Паша сидит у соседки, развлекается. Я сказала: «Переезжай к ней». Забрала свои вещи и ушла — колоться.
Снова попала в «систему». Жила, где попало, лечиться не хотела. Мне вообще не хотелось нормально жить, гораздо лучше было так. Если бы папа не искал, не встречались родственники, было бы совсем хорошо.
Родители периодически вылавливали меня и боролись. Разными методами. Было время, когда они сами возили меня за «ширкой»: решили, что так я, по крайней мере, буду на глазах. Раньше, когда я скиталась, знакомые постоянно рассказывали им, что встречали меня в ужасающем виде. Однажды, после моего очередного побега, меня поймали и посадили на цепь. Привезли на дачу и приковали к батарее. Я была черная, грязная, уже ни во что не верила и ничего не хотела. Я просидела на цепи две или три недели. Только раз в день, строго в восемнадцать часов, меня выпускали во двор — посидеть часок на лавочке. Папа требовал, чтобы такой порядок соблюдался неукоснительно.
Удивительно, но родители словно поменялись ролями. Папа был строг, а мама… Мама спала рядом со мной, все время плакала. Она говорила то, чего я прежде никогда от нее не слышала: как она переживала, что чувствовала, когда меня не было дома. Она вела себя совсем иначе: не командовала, а сочувствовала. Еще я увидела, что она любит и боится меня — боится отпустить с цепи.
Вскоре родители отвезли меня в реабилитационный Центр «Выбор». Нам уже приходилось о нем слышать — от девочки, которая там лечилась, и от врача, который проходил там стажировку (он, правда, рассказывал об этом без энтузиазма). Потом мама прочитала о «Выборе» в справочнике «Реабилитационные центры Украины», позвонила и записалась на консультацию.
Со мной беседовала Карина. Она сказала: «Если сможешь неделю не колоться — приезжай, мы тебя возьмем». Я думала: какой там «колоться»! Я была счастлива, что меня спустили с цепи! Родители привезли меня домой, я снова встретила сестру. Она не обрадовалась моему присутствию, удивлялась, зачем меня впустили в квартиру. А мама вела себе странно: не следила, но говорила, что, если я не поеду лечиться в Днепропетровск, я могу жить, как хочу, они не будут меня искать, но и в дом не пустят.
Сидя на цепи, я многое передумала. Когда я жила на улице, надо мной постоянно висела угроза попасть в милицию, наркоманы, у которых я ночевала, не раз обворовывали. Родственники видели, в каком я состоянии, и не хотели иметь со мной ничего общего, а папа, как мне потом рассказали, даже ходил к участковому, просил, чтобы меня «закрыли». Не раз мне приходило в голову, что лучше бы мне поскорей умереть, чтобы не мучить ни себя, ни родителей! И вдруг у меня появилась надежда! Я считала дни до того времени, когда уеду в Днепропетровск!
Первые дни в Центре я ничего не понимала. Я смотрела на Леонида Александровича и не понимала, как он меня вылечит. Только интуитивно чувствовала, что мне не сделают здесь ничего плохого. Но я не понимала, зачем должна рассказывать врачу о себе, что мне это даст?
Через некоторое время я вернулась в Полтаву, устроилась на работу. Хотела выучиться на парикмахера, но родители отказались оплачивать учебу. Потом в Полтаве открылся филиал Центра. Надо было делать ремонт. Ростислав позвал меня помогать. А я уже начала колоться. Как-то пришла в Центр в таком состоянии — меня выгнали. Я позвонила домой и сказала, что не приду. Мама ответила: «И не приходи!» Кололась я неделю. Больше не выдержала. Я вспоминала, как хорошо мне было, когда я жила и работала в Центре, как хорошо в последнее время мне было дома!
Я вернулась к родителям, сама «спрыгнула», и снова пошла в «Выбор». Приходила сюда утром и уходила вечером. Попросила разрешения убирать помещение. Какое счастье было, когда мне выдали первую зарплату — пятьдесят гривень! Потом стала готовить для пациентов обеды, мне предложили поработать поваром. У меня в жизни были только родители и Центр! Я очень боялась, что «Выбор» вернется в Днепропетровск: что я тогда буду делать?
Теперь я понимаю, что моя наркомания «выросла» из отношений в семье, где не было открытости, искренности, понимания. Эта пустота заполнялась случайными людьми. Отсутствие человеческого тепла, внимания и заботы толкало меня на улицу, но там можно было найти только суррогаты любви и дружбы. И моя жизнь пошла под откос…
Сейчас я живу совсем по-другому! Помню, было время, когда я завидовала людям, которые были способны вот так жить: каждый день вставать по утрам, ходить на работу, потом возвращаться домой! У них в жизни было то, чего не было у меня. Теперь я все это обрела.
Я стала парикмахером. Дипломировалась в школе парикмахерского искусства Людмилы Абрамовой в Днепропетровске. Устроилась на работу в престижный салон красоты. Мне нравится моя работа, и я с удовольствием постоянно учусь чему-нибудь новому, совершенствуюсь. Я вышла замуж и родила дочь. Сейчас нахожусь в декретном отпуске и занимаюсь ее воспитанием. Очень скучаю по Леониду Александровичу и Карине.
За время работы я поняла: нужно, не останавливаясь, учиться всю свою жизнь. Нужно постоянно бороться с ленью: что сделаешь, то — твое.


Вернуться к началу
 Профиль  
Ответить с цитатой  
 Заголовок сообщения:
СообщениеДобавлено: 16 авг 2011 13:54 
Не в сети
Мегафорумчанин

Зарегистрирован: 02 июн 2011 20:01
Сообщения: 1029
Благодарил (а): 0 раз.
Поблагодарили: 0 раз.
ABelogor
Истории, конечно, классные. обнадеживающие такие. Но почему они все такие одинаковые? И стиль, и грамматика? а?


Вернуться к началу
 Профиль  
Ответить с цитатой  
 Заголовок сообщения:
СообщениеДобавлено: 16 авг 2011 16:33 
Не в сети
Посетитель

Зарегистрирован: 19 мар 2011 00:57
Сообщения: 119
Благодарил (а): 0 раз.
Поблагодарили: 0 раз.
бяка писал(а):
ABelogor
Истории, конечно, классные. обнадеживающие такие. Но почему они все такие одинаковые? И стиль, и грамматика? а?

может выдуманные может нет...но после них как то светло на сердце...
намного хуже на душе, когда 100% реальность про то, что кто снова попал в эту пропасть...
_________________
а я ведь, сцуко, все таки созависима оказалась((, хоть и пыталась от этого уйти....


Вернуться к началу
 Профиль  
Ответить с цитатой  
 Заголовок сообщения:
СообщениеДобавлено: 23 авг 2011 16:30 
Не в сети
Посетитель

Зарегистрирован: 27 июл 2011 14:48
Сообщения: 108
Благодарил (а): 0 раз.
Поблагодарили: 0 раз.
ВСЕ ИСТОРИИ ОДИНАКОВЫЕ ПОТОМУ, что они из одной книги, которую выпускают с 2000 года, сейчас выходит третья часть. Книги эти-это опыт преодоления наркомании в реабилитационном центре "Выбор". Опыт Реальный, по программе разработанной еще в далеких 90-ых годах при поддержке правительства Украины, на базе экспериментального отделения по лечению наркомании. С тех пор эту ПРОГРАММУ представляли на МЕЖДУНАРОДНЫХ СЪЕЗДАХ, где она неизменно получала ВЫСОКИЕ ОЦЕНКИ. ВОТ ДОКАЗАТЕЛЬСТВА ( http://www.rcchoice.org/gramoti.htm ). Так что, если заинтересовались, заходите к нам на сайт по ссылке в моем профиле.


Вернуться к началу
 Профиль  
Ответить с цитатой  
 Заголовок сообщения:
СообщениеДобавлено: 23 авг 2011 16:33 
Не в сети
Посетитель

Зарегистрирован: 27 июл 2011 14:48
Сообщения: 108
Благодарил (а): 0 раз.
Поблагодарили: 0 раз.
«ЭТА КНИГА ДАЕТ НАДЕЖДУ»
Игорь Куценок,
доктор медицины,
клинический профессор психиатрии калифорнийского университета.


В начале 90-х годов меня пригласили в Киев на конференцию, где я имел возможность встретить коллег, представляющих различные страны, и обменяться с ними идеями и опытом. На конференции мне посчастливилось познакомиться с доктором Леонидом Саутой, психиатром из Украины, представившим структурную теоретическую программу и результаты трудов, проделанных им и его командой в области реабилитации наркозависимых. Я был очень впечатлен его взглядами на сущность причин, приводящих к употреблению наркотиков, на психологию поведения зависимых людей. И, что наиболее важно, — реализацией его идей на практике. Важно помнить, как в прежнем Советском Союзе обращались с наркозависимыми людьми и алкоголиками. К ним относились, как к людям с недостатком силы воли, больным с медицинской точки зрения, или как к преступникам. А в большинстве случаев было в сочетании всё вышеперечисленное. Следовательно, наркозависимых лечили в закрытых психиатрических больницах, используя, прежде всего, биологические средства, а само лечение проходило в негуманных условиях изоляции и заключения. Их обвиняли, морально подавляли и ставили на них клеймо. Стоит упомянуть то, что такое отношение было типично не только для СССР, но и для многих других стран, включая США.
Как я уже отметил, я был поражен, когда доктор Саута представил свой взгляд на наркозависимость, как на всестороннюю дисфункцию поведения, которая охватывает большое разнообразие биологических, психологических, семейных, поведенческих, психосоциологических и других сопутствующих факторов. Однако наиболее впечатляющим был тот факт, что доктор Саута не остановился на структурной теоретической программе, а разработал и осуществил основанную на своих взглядах стратегию реабилитации. Безусловно, это был смелый шаг, потому что его труд фактически был открытым вызовом существующей парадигме наркозависимости. Очевидно, что его модель реабилитации намного опередила ту, что была "одобрена государством" для наркоманов в его стране. Я поделился с ним своими соображениями и искренне пожелал удачи в его работе, но, откровенно говоря, успеха я не ожидал, именно из-за специфических особенностей окружающей среды, в которой он работал. И был очень рад узнать, что ошибался.
В течение следующего десятилетия я несколько раз общался с доктором Саутой и был очень приятно удивлен тем, что его программа успешно развивается. Несмотря на огромное количество трудностей и препятствий, он оставался сосредоточенным и последовательным в своей работе, и результаты этого говорят сами за себя. Его стратегия реабилитации основана на идее, что наркозависимость — не суть проблемы; это — признак дисфункции поведения и нарушения социальной сети. Поэтому иметь дело только с наркотиками и не обращать внимания на полный спектр поведенческих дисфункций — все равно, что назначать аспирин для подавления головной боли у человека, страдающего от мозговой опухоли. Другими словами, работа над симптомом, а не проблемой никогда не даст результата. Эта простая идея звучит очень логично, но ее практическое воплощение чрезвычайно трудно где бы то ни было в мире и требует огромных затрат собственного труда и труда команды в работе над поведением пациента.
Несколько лет назад доктор Саута послал мне первую книгу об этом опыте. Читая её, я понял, что он не только преуспел в своей работе. Получила дальнейшее развитие и расширение его модель реабилитации. Я хотел бы упомянуть снова, что это — нелегкая задача для любой точки мира, но особенно трудно ее осуществить в социальной среде, которая достаточно ригидна и нетерпима к любой инновации в этой сфере. Я хотел бы отметить, что современные научные подходы лечения наркозависимости в Соединенных Штатах основаны на принципах, практически идентичных модели доктора Сауты. Однако эти программы лечения в США были разработаны в результате инвестиций миллионов долларов в научно-исследовательскую работу, которая проводилась в течение нескольких десятилетий и в которой было много проб и ошибок. Доктор Саута достиг результата и развил свою модель реабилитации намного быстрее, без поддержки со стороны социума и с намного меньшими затратами. Это, безусловно, — фантастическая работа.
Недавно я имел возможность ознакомиться с материалами новой книги, которая стала для меня еще одной приятной неожиданностью. Программа доктора Сауты работает; его пациентам становится лучше, они достигают восстановления. Практический интерес представляют множество описаний конкретных ситуаций, представленных в книге. Они сделаны очень полным и методическим способом, представляют детальный анализ поведения зависимого человека и служат превосходными иллюстрациями процесса реабилитации, который проходит пациент. Возможно, наибольшая ценность этой книги в том, что она даёт надежду и наркозависимым, и созависимым — пациентам, их родственникам, друзьям, обществу и социуму в целом. Общеизвестный факт, что одно из главных препятствий в лечении наркозависимости во всем мире — явление «заученной безнадежности» у больных и у тех, кто их лечит. Для наркоманов, которые имели неудачные опыты лечения и несколько рецидивов, типична уверенность, что им ничто не поможет и что они безнадежны. То же самое происходит со штатом сотрудников, который работает в программах лечения.
Мы часто забываем, что наркозависимость — хроническое рецидивирующее состояние, подобное другим хроническим рецидивирующим состояниям в терапии, вроде гипертонии, диабета или астмы. Лечение этих болезней, в дополнение к медикаментам, требует множества изменений в поведении пациента. Наиболее распространенные причины рецидивов — нарушение предписаний относительно поведения и недостаток поддержки со стороны семьи или других близких. Рассмотрение зависимости как хронического рецидивирующего состояния даёт огромную возможность развивать эффективные способы лечения, которые полностью учитывают поведение пациентов. Таким образом, чувство безнадежности в пациентах и врачах, практикующих лечение наркозависимости, заменится пониманием проблемы и оптимального способа её решения, а также пониманием, что выздоровление возможно. Доктор Саута и его команда делают это, и их труд заслуживает огромного восхищения.
Я убежден, что эта книга должна стать доступной профессионалам и широкой публике. Ее чтение и изучение опыта доктора Сауты может принести огромную пользу не только профессионалам в сфере лечения наркозависимых. Она призвана изменить отношение общества к наркозависимым людям: от обвинения и опасения — к пониманию и поддержке.
скачать книгу можно тут: http://www.rcchoice.org/books.htm


Вернуться к началу
 Профиль  
Ответить с цитатой  
 Заголовок сообщения:
СообщениеДобавлено: 24 авг 2011 16:36 
Не в сети
Посетитель

Зарегистрирован: 27 июл 2011 14:48
Сообщения: 108
Благодарил (а): 0 раз.
Поблагодарили: 0 раз.
«ЭТО ПОЛНОЦЕННАЯ, СЛОЖНАЯ ЖИЗНЬ, ПОЛНАЯ ОТКРЫТИЙ И СЧАСТЬЯ ОБЩЕНИЯ» История М.

Мой отец всю жизнь работал на большом градообразующем предприятии и занимал видное положение в нашем небольшом городе. Правда, чтобы сделать карьеру, ему приходилось много и тяжело работать, часто он приходил домой поздно и выпивши: рюмки для расслабления нередко перерастали в застолья. Маму это очень огорчало, она часто плакала. Еще в детстве она натерпелась от пьющего отца, который мог побить ее за полученную в школе «четверку», а теперь с ужасом обнаруживала, что вышла за человека, который пьет, как отец. Еще мама была недовольна, что отец не занимается мной и братом, на этой почве тоже часто случались конфликты. Однажды после ссоры с отцом мама ушла из дома, и мы долго ее искали.
Этим мне и запомнилось детство: частые конфликты и оскорбления, непонимание между родителями. Отцу казалось, что он делает главное — обеспечивает семью, поэтому к нему не может быть никаких претензий. Маме не нравилось, что он все время пропадает на работе и с друзьями, а семейные праздники и вообще общение не ладилось. Всей семьей мы собирались очень редко — на днях рождения папиных родителей и на Новый год. У нас не принято было, как у других, собираться всем вместе за большим столом, общаться или вместе отдыхать. В нашей семье у каждого была своя жизнь, а если и собирались, все заканчивалось взаимными обвинениями. Папа не любил маминого брата, мама — папину сестру. И они не дружили.
Порой я тоже очень остро ощущал отсутствие отца. Однажды маму забрали в больницу с перитонитом, а его в этом момент, как всегда, не было дома. Вернулся он поздно и на подпитии, когда маму уже увезли, и долго ругался с бабушкой. Смысл ее претензий был в том, что он пил, когда мама умирала. В тот вечер я чувствовал страх и беспомощность: не было рядом взрослого, который мог бы успокоить и ободрить. Это должен был сделать папа, но его не могли найти.
Мое воспитание, как мне помнится, сводилось к тому, что от меня требовали «хорошо учиться». Иногда отец водил меня в кино, в парк мы не ходили. Правда, ездили с дедом на зимнюю рыбалку. Мне это не нравилось, хоть я и не признавался. Я не мог понять, зачем сидеть и мерзнуть на льду, если рыбу можно купить.
«Хорошо учиться» было поначалу легко, школьная наука давалась без особых усилий. В пятом классе мою фотографию даже хотели повесить на школьную доску почета. К сожалению, этого так и не случилось: по дороге в школу я наступил на гвоздь, из-за чего опоздал, а фотограф быстро отснял других ребят и ушел. Помню, я испытал тогда страшное разочарование: я хотел быть примером для других, хотел, чтобы меня замечали и выделяли, и вдруг все рухнуло. Это было для меня очень важно: в школе меня дразнили из-за того, что я был толстым и неуклюжим, и мне хотелось самоутвердиться. Из-за этого я часто вступал в конфликты, драки, задирался со старшими, и именно с ними хотел общаться, чтобы чувствовать за собой силу. Может, потому, что из-за постоянного отсутствия отца и крепких семейных связей мне казалось, что меня некому защитить.
Мой младший брат в детстве тяжело болел, внимание родителей было сосредоточено на заботах о нем. Мне только указывали, с кем дружить, а с кем — не дружить, и это не нравилось. Меня как раз тянуло к тем, с кем дружить было нельзя — к сильным ребятам, с которыми я боролся за лидерство. Главным моим соперником был Паша. Его отец возглавлял преступную группировку. У другого друга — Виталия — отец вообще уже отсидел. И у обоих были старшие братья — настоящие мужики, за ними — сила! А у меня кто? Я хотел «прибиться к стае», чтобы меня было кому защитить. И хоть мы жили в достатке, папа купил дорогую иномарку, и мы могли всей семьей отправиться в путешествие, ощущение беззащитности было очень сильным, почему — я до конца еще не понял.
Как-то, еще в детстве, мои друзья украли у нас дома деньги. Отец заявил на них в милицию. Одного мальчика взяли. А его дружки угрожали мне и преследовали в школе. Тогда я пошел на тхэквондо, чтобы стать сильнее. Это была надуманная угроза, но и отец тоже говорил, что надо быть осторожнее, что от людей можно ожидать неприятностей, и я чувствовал себя очень одиноким.
Дружить я старался с «сильными». Те, кто просто хорошо учился, казались «ниже» «сильных». Мне казалось, что я должен прославиться, чтобы меня узнали — и именно с плохой стороны — и чтобы боялись, чтобы считали чуть ли не убийцей. Однажды мы померились силами с одним местным «качком», и он положил меня на лопатки. Тогда мои друзья «надавали ему по ушам». С тех пор я почувствовал себя более защищенным.
Как-то мы сошлись в схватке с Пашей и выяснили, что наши силы равны. Мы решили объединиться. Он рассказывал о знакомых уголовниках — отсидевших, покрытых шрамами, словом, настоящих мужчинах. Брат моего друга Виталия Олег (мы все вместе ходили на занятия тхэквондо) тоже был весь покрыт шрамами от ножевых ран, когда он раздевался на пляже, просто дух захватывало: вот он — настоящий мужчина! Все разговоры в нашей компании вертелись вокруг бандитских «разборок», принадлежности людей к разным преступным группировкам, тема насилия была постоянно на слуху.
В девятом классе Паша угостил меня «травкой». Это было состояние ухода в другой мир: мне представлялось, что я в гостях у бабушки или в театре, на сцене. Это было интересно.
Паша ввел меня в мир наркотиков. Среди друзей его папы все курили «травку», это было престижно. Потом я укололся с Пашиной подачи прямо в классе, и никто не сказал ни слова против. Наверное, ни для кого из одноклассников я не был ни другом, ни товарищем, и никто не попытался меня одернуть. Позже я пробовал кетамин, от которого отключился на сорок минут, и хоть это мне не понравилось, я гордился тем, что «не струсил», «принял вызов», «переступил черту».
В то время у меня появилась девушка — Оля. О ней ходила дурная слава, но я не верил. Хотя поводы для сомнений она мне давала: все время врала, опаздывала и не могла объяснить, где задержалась. Я подозревал, что с ней дело нечисто, и все время пытался вытащить ее откуда-то, и «очистить», иногда и бил в воспитательных целях. Я считал, что мне это позволено, потому что меня все должны уважать и бояться.
Еще я считал, что, кроме силы, у человека должно быть много денег, чтобы хватало на хорошую одежду, посиделки в кафе и красивых девушек. С этой целью я стал воровать у отца деньги из кошелька. В будущем я видел себя каким-нибудь руководителем, у которого в подчинении будет много людей, и они будут меня бояться. Мой отец был одним из руководителей на самом большом предприятии города, и я думал, что поэтому меня тоже все должны уважать и бояться. Отец говорил, что я должен учиться, чтобы работать не на заводе, а, например, в банке, «в белой рубашке».
Я готовился к этой карьере, а пока регулярно принимал наркотики вместе с Пашей. Однажды Паша не смог ввести себе шприц в вену, исколол все руки. Дома это заметили, и нас «спалили». Пашин отец рассказал все моим родителям, и мне запретили общаться с другом. Зато Олег, хоть и «надавал» мне за наркотики, предложил взять в «бригаду»! С этой «бригадой» я впервые попробовал экстази: колоться у них считалось «дурным тоном», а экстази — ничего. С этой «бригадой» мы ходили по базарам, собирали дань с торговцев сигаретами. Иногда возникали конфликты с «коллегами», тогда старшие «забивали стрелки» для «разборок», нас на эти «стрелки» не брали.
Я снял на украденные у отца деньги квартиру, в которой мы хранили собранную дань. Хотя этот «бизнес» не давал мне ничего, кроме «морального капитала». Мне нравилось, что я — с этими людьми, что сижу с ними за одним столом, и они обещают защитить меня, если кто будет обижать! Единственным моим «доходом» были деньги, которые я крал у папы. Все в группе знали, что у меня есть деньги, и использовали. Однажды Дима (парень из нашей школы, он был на несколько лет старше) сказал, что меня обманывают, разводят на деньги. Я купил для нескольких друзей пейджеры и вносил за них абонплату. Оказалось, она была в четыре раза ниже, чем мне говорили. По словам Димы, и моя девушка Оля тоже обманывала меня, изменяла мне с друзьями. Я обратился к Виталику: «Это правда?» Он ответил: «Что ты! Мы же друзья!» Но я понял, что он врет. Потом Дима ушел в другую группировку, несколько раз у нас были стычки, однажды он чуть не сбил меня машиной.
В то время я уже таскал из дома крупные суммы, бывало, брал долларов по пятьсот. Курил «травку» по несколько раз в день и знал всех торговцев наркотиками. Втайне я продолжал встречаться с Пашей. Однажды он предложил мне попробовать дурман (белену), от которой мне стало ужасно плохо. Мы были тогда на какой-то выставке картин, и эти картины двоились у меня перед глазами. Я вышел на улицу, и мне страшно захотелось освежиться, за неимением лучшего варианта, я умылся прямо из лужи. Оказывается, в тот момент у меня остановились почки. Дома родителям пришлось меня «откачивать».
После окончания школы меня решили отправить учиться в Киев — на факультет международных отношений. Эта идея мне понравилась: я буду работать в посольстве, стану значимым человеком, ко мне будут приходить и кланяться! В «друзьях» я к тому времени уже разочаровался, поэтому дома ничто не держало.
Но в Киеве я снова остался один и испытывал острое чувство одиночества. Ощущение того, что я кому-то нужен, дал мне «винт»: те, кто его варил и принимал, собирались вместе и вроде бы были друзьями. Я быстро влился в их компанию. Потом попробовал героин, который понравился мне еще больше: он давал ощущение силы, злобы, агрессии, обычные люди казались ничтожными роботами. Через полгода я совсем перестал посещать занятия, и меня решили отчислить. Пришлось признаться во всем маме, она заплатила за экзамены, восстановила меня в институте и принялась искать помощи у наркологов. Папе мы договорились ни о чем не рассказывать. Так мы обманывали папу вместе с мамой, а маму я обманывал сам.
Я продолжал воровать деньги у папы и просить — у мамы. Обещал ей, что брошу наркотики, а сам ездил с другом по селам, скупал мак, варил «ширку». Через полгода ситуация с отчислением повторилась, и мама все рассказала отцу.
Меня перевели в днепропетровский вуз и стали «лечить»: ставили капельницы, проводили сеансы гипноза, давали антаксон — лекарство, блокирующее «опиумные» рецепторы. Можно было преодолеть блокаду большой дозой «ширки», пару раз мне это удавалось, и оба раза я чуть не умер от удушья. Меня «лечил» психиатр по системе «двенадцати шагов». Я ходил к нему на занятия, а перед ними кололся. Доктор говорил маме, что я делаю успехи, и вскоре разрешил выпускать меня на улицу (до этого меня держали дома, отпускали только на «лечение»).
Я учился в Днепропетровске и прокалывал в день по сто долларов (удалось украсть у отца сразу восемь тысяч), этого хватало на двадцать «кубов». Мне снова делали антаксоновую блокаду, снова запирали дома. Когда я начинал поступать, как хотели родители, и обещал бросить наркотики, они верили мне и снова выпускали. Очень жестких санкций не было. Так я «учился» целый год — принимая антаксон и нюхая метамфетамин (на него блокада не действовала). Оля, с которой я снова начал встречаться, нюхала вместе со мной и кололась вместе с другими. Я объявил родителям, что эта девушка — «мой выбор», и мы будем вместе. Она помогала мне их обманывать, говорила, что я все время с ней, и не принимаю наркотики. А я донюхался до полной потери сил, не спал месяцами и пристрастился к игре на автоматах. Зарабатывал тем, что перепродавал купленные в родном городе ампулы метамфетамина в Днепропетровске.
Папа думал, что со мной все в порядке, и купил мне машину. Я ее сразу же разбил — после месячного «нюхания» просто забыл, что сижу за рулем. Меня протестировали и нашли в крови стимуляторы. Родители «поругали», но велели закончить учебу. Лабораторию метамфетамина «закрыли», и мне снова пришлось перейти на «винт». Добывать наркотик было нетрудно, я прекрасно понимал, что до получения диплома меня будут отпускать на занятия. Однажды из-за прогулов поссорился с отцом. Он сказал: «Ты потребитель. Только ешь и принимаешь наркотики!» Я ударил кулаком в дверное стекло, хотел убедить, что и ножом его смогу ударить. После этого он перестал со мной разговаривать, хотя продолжал оплачивать учебу.
Я считал, что это дает мне повод упрекать его: «Ты никогда мной не интересовался». Когда он возражал, я говорил: «Лучше молчи, не то возьму нож, и мы поговорим!» Как бы ни обстояли дела на самом деле, у меня тогда действительно было ощущение, что я не нужен родителям. Отношения с ними совсем испортились. Способствовало этому и то, что по моей вине отца не назначили директором крупнейшего в городе предприятия: на меня было досье в СБУ. Отец очень переживал это: он всего в жизни добивался сам, и имел право гордиться своими успехами, я же подставил ему подножку в самый ответственный момент. Он говорил: «Мне тяжело! Ты меня убиваешь!» Я отвечал: «Да, я все понимаю. Дай денег».
Вскоре Оля ушла от меня ко взрослому мужчине. Я совсем расстроился и кололся уже дома, открыто, вынося деньги, золото, технику. Мне снова делали «чистку крови», ставили капельницы, кололи, кормили таблетками, но результата не было. Однажды я пришел домой, «хорошо уколотый», мне дали по роже и выгнали. Я вернулся через три дня. Сказал, что был в милиции, и снова попросил денег. Пообещал, что возьмусь за ум, и все будет хорошо. На защиту диплома тоже пришел «обколотым». Преподавателю было страшно и стыдно на меня смотреть. Он поставил тройку и сказал: «Иди!»
Меня устроили работать на ответственную должность на государственной службе. Купили «восьмерку». Я говорил родителям, что у меня небольшая зарплата, оставлял себе часть денег и прокалывал их. Вечером принимал «винт», утром — «ширку». Однажды я не смог найти «ширку» в родном городе и поехал за ней в Днепропетровск. Я спешил, не справился с управлением и снова разбил машину. Я бросил ее на месте аварии и поспешил к цыганам за дозой. Только потом, уколовшись, позвонил, сообщил об аварии.
В то время у меня была новая девушка. Она не принимала наркотики и была не чета Оле. Случилось так, что она забеременела, и родители настояли на том, чтобы она сделала аборт. Они говорили: «Какого ребенка она родит от наркомана?» Я был категорически против: очень давно, еще в детстве, мне приснился сон, что я с какой-то девочкой спасаю из горящего дома ребенка. Я считал этот сон вещим, и думал, что должен обязательно спасти своего ребенка. Я говорил родителям, что если она сделает аборт, повешусь!
У меня тогда действительно «сорвало крышу». Я даже забирался на крышу дома и долго стоял там, размышляя, не пора ли кончать? Жизнь моя зашла в тупик. Я успел присадить на наркотики пятерых человек. Был совершенно одинок, до меня никому не было дела. Родители «не понимали» меня, а девушка хотела бросить. Я угрожал, что если она от меня уйдет, найду и отрежу ей голову, даже нож с собой носил. Все отвернулись от меня, знакомые проходили мимо, не здороваясь, отводя глаза. И насчет себя самого, своей «крутизны», а также ответственности, порядочности, честности и доброты, у меня уже не было иллюзий. В семье меня упрекали тем, что я «тяну их на дно», запирали, несколько раз выгоняли из дома. Наркотики давно не приносили удовольствия, я не чувствовал никакого «кайфа», только пустоту. Я постоянно чувствовал «ломку» и постоянно «снимал» ее: «ломку» от «винта» — «ширкой», «ломку» от «ширки» — «винтом». Единственное общение, которое было мне доступно, — разговоры с наркоманами в подвале, пока я ждал, когда сварят «ширку». Несколько раз я чудом избежал ареста: милиция охотилась за мной, один «торговец» предупреждал: «Менты требуют, чтобы я тебя «сдал».
В таком состоянии я уходил в отпуск. Получил на руки около семисот долларов, отдал маме пятьсот гривен, на остальные — ушел в «штопор» на две недели. Выглядел я тогда ужасно: лицо синее, руки опухшие. Да и чувствовал себя не лучше: кричал на маму, на девочку, бросался на людей, на отца. В то время все конфликты в семье были только из-за меня. Отец бросил пить, и они с мамой ссорились только на почве разногласий на тему, что делать со мной. Я использовал эти разногласия, чтобы манипулировать ими: подольщусь к одному родителю, наговорив на другого, и получу денег. Семья сходила с ума, а мне было все равно: я не испытывал никаких чувств ни к кому.
Помню, был такой случай. Я изобразил раскаяние, в очередной раз заявил, что «все понял» и попросил денег, чтобы пойти в церковь, поставить свечку. На самом деле сел в такси и поехал за наркотиком. Случилось так, что машина, в которой я ехал, сбила человека. Я дал таксисту 20 гривень и ушел: я уже ничего не чувствовал, мог сказать для формы, что мне жаль сбитого, но в душе мне все было глубоко безразлично.
Однажды я украл дома деньги и пропал на три дня. Когда вернулся, мне сказали, что родители нашли реабилитационный центр, и на консультацию туда надо ехать в трезвом состоянии. Я просидел дома неделю, потом вышел за сигаретами и снова пропал на три дня. Когда вернулся, на меня надели наручники. Я провел в них пару дней, потом сбежал. Вернулся — меня не впустили в квартиру, сказали: «Ты здесь больше не живешь!» Даже воды попить не дали. Только сказали: хочешь разговаривать — приходи в девять часов утра.
Я пошел «на точку». Сижу и знаю, что в девять будет готов «винт». Что делать? Стал вспоминать, кто меня ждет. Девушка ушла, родственники отвернулись, знакомые не здороваются, милиция хочет арестовать. Подумал — и пришел домой. Там говорят: сейчас для тебя единственный вариант — психиатрическая больница. Мне было уже все равно. Сам не знаю, чего я тогда хотел, то ли искал помощи, то ли надеялся поскорее умереть, чтобы не мучиться.
Я устал, и жить уже не хотелось. Я видел вокруг себя много таких людей: без интересов, без целей, без связей с миром. Я согласился поехать в больницу. Там попросил, чтобы мне не давали лекарств. Они уже почти не снимали «ломку», я к ней привык, привык постоянно чувствовать себя плохо. Вечером ко мне в палату привезли знакомого. Он был нетрезв, и его привязали. Я позвонил маме: «Все! Ты мне не мать! Ты закрыла меня с дураками!» Она ответила: «А ты и стал дураком!»
Через неделю я стал задумываться: мне двадцать четыре года, я — среди сумасшедших, что дальше? Я вспоминал всех своих знакомых, драки, квартиры, все смешалось в один кошмарный клубок, и ни в чем не было просвета. Знакомый уговаривал меня убежать, спрятаться у него на даче, и я уже почти нашел способ сбежать из больницы, но на следующий день ко мне приехали из милиции, сказали, что отец отдал в СБУ список мест, где я покупал наркотики, и один наркоторговец «сдал» меня, заявив, что он варил «ширку» по моему заказу, а я продавал ее несовершеннолетним. При этом отец сказал: если не захочет лечиться, делайте с ним, что хотите.
Я очень испугался — я хорошо представлял себе, что со мной будет в тюрьме. Потом приехала мама — привезла домашний суп. Какой контраст, какой праздник! Я сказал: «Мама! Я все понял!» И мы поехали в Центр «Выбор».
На первой группе я старательно изображал из себя уголовного авторитета. Леонид Александрович спросил: «А почему же ты не сидишь?» Я сказал, что я — фартовый. На это он ответил, что я уже пару лет лишних на свободе только благодаря папе и маме. И если я не научусь быть им за это благодарным — рано или поздно сяду или умру. Многие ребята заявили мне, что презирают тех, кто «присаживает» других, намекнули на участь, которая ожидает в тюрьме таких, как я.
Мои претензии к родителям при детальном разборе тоже оказались несостоятельными. После того, как мы подсчитали, сколько денег они истратили на мою учебу, машины, лечение, защиту и все остальное, я вынужден был согласиться, что не могу упрекать их в том, что они мной «совсем не интересовались».
Такой нажим казался мне слишком сильным, и поначалу я пробовал разжалобить маму, чтобы она забрала меня отсюда. Но мама не соглашалась. Месяц я обманывал себя тем, что скоро вернусь домой, но родители однажды приехали и сказали, что меня уволили с работы, а моя девушка уехала. И добавили, что если я хочу, могу уходить отсюда хоть сейчас — куда глаза глядят. Мне не хотелось ни в милицию, ни в тюрьму, а сомнений, что я именно туда сразу и попаду, меня лишили. Отец сказал: «Выбирай — или становишься человеком, или иди на все четыре стороны!» И я понял, что он не шутит. И еще я понял, что надо быть совсем дураком, чтобы не использовать этот шанс, этот выход из тупика.
Все получилось не сразу. Первые три месяца я не мог спать, врал, вел себя высокомерно, старался доказать свое «лидерство» на основании «прежних заслуг». Но в «Выборе» этого не ценили. Здесь были важны совсем другие вещи. Я понял: мне придется принять это, как и все реалии моей прежней жизни. Или «Выбор», или тюрьма и смерть. Леонид Александрович говорил: «Если ты выбираешь наркотики, скажи честно, и иди — мы тебя отпустим. Только скажи сам». Куда мне было идти?
Я ходил на групповые занятия и старался понять, о чем там говорят, старался перестать врать, стать искренним. Очень долго я разбирался в своих отношениях с девушкой. Вспоминая все, что между нами было, даже ее слова о том, что она меня любит, я начинал понимать, что такого человека, каким я был, любить нельзя. Не без помощи Леонида Александровича и ребят я понял, что со мной можно было жить либо из корысти (родительские деньги), либо ради статуса в перспективе (родительское положение в обществе), либо по молодости и непониманию многих важных вещей.
Я долго решал проблемы, связанные с определением своего места в жизни: кто я, что могу, чего стою. Только через несколько месяцев я почувствовал стыд перед родителями. Я считал их «врагами», и вдруг увидел, что все не так: они не бросили меня, они мне помогали. Я понял, что не должен был высасывать из них все соки, не имел права отнимать у них жизнь. Мне стал противен образ того человека, каким я был. Я беседовал с другими ребятами, интересовался, что они об этом думают. Постепенно ко мне пришло осознание, что все неприятности, которые я получил в жизни, я заслужил. И то, что я до сих пор жив и на свободе — это большая жизненная удача.
На группах мы разбирали мотивы своих поступков. Я думал: чего я на самом деле хотел, когда делал то-то и то-то? Я стал говорить об этом, задавать вопросы. Признавался, что часто испытываю злость или еще какое-то чувство, и сам не знаю — почему. Я думал: почему все, к чему я прикасаюсь, умирает? И я осознал, что не хочу возврата к старой жизни. Опять биться головой о стену? Может, попытаться ее обойти?
Леонид Александрович настаивал: «Определись, куда тебе — к людям или к наркоманам!» Я всегда хотел быть с людьми, но как-то не получалось. Может быть, здесь получится?
Со временем я стал замечать изменения в себе. Пропал страх по утрам: не надо прятаться, врать. Я заставлял себя заниматься спортом, даже когда упал в душе и повредил спину. Врачи сказали, что надо лежать полгода, но через две недели я стал бегать, потом качать пресс, упражняться со штангой. Я видел, что именно за это меня начинают уважать. Потом мне доверили работать в маленьком магазинчике для ребят, где они могли покупать продукты и сигареты. Я знал, что обманывать нельзя: если обману — куда потом пойду? Со временем я почувствовал ответственность. Я понял, что люди уважают тех, кто честен, искренен и готов думать о других. И еще я понял: это моя жизнь, и я сам за нее отвечаю.
Я стал лучше понимать своих родителей: если они запрещают мне что-то, это не оттого, что считают меня слабым или глупым, а оттого, что просто беспокоятся обо мне, и я должен научиться щадить их чувства. Леонид Александрович говорил: «Взрослый человек — тот, кто думает о других».
Я не сразу научился пресекать всплески ярости и хамства. Помню, как-то, накануне дня рождения Леонида Александровича, я поссорился с отцом и сказал, чтобы он не приезжал на праздник. Шеф строго выговорил мне за это: «По какому праву ты оскорбил и выгнал моего гостя?» Карина сказала, что я поступил подло. Я задумался, и мне стало стыдно. Я ведь просто был в дурном настроении и решил «наказать» отца, сделать ему больно за то, что когда-то чего-то «недополучил» от него. Это был откат к наркоманскому образу мыслей: я еще не научился прощать. И это могло иметь самые ужасные последствия. А что, если бы с отцом на этой почве случился сердечный приступ? Ведь такое могло случиться, когда он был за рулем, и он мог разбиться! Не слишком ли высокая цена за мои чувства, мысли и слова?
Сейчас я все чаще сомневаюсь в своей правоте: правильно ли я мыслю, правильно ли поступаю? Я стараюсь больше думать, чем говорить: кто я такой, чтобы судить и учить своих родителей? Надо учиться предвидеть последствия своих слов и поступков.
Еще я учусь контролировать свои желания, отказывать себе в чем-то, чего пока не позволяют мои собственные возможности. Самое замечательное, что в Центре я нашел друзей, которые ценят и уважают меня не за папины деньги. Я просто живу рядом с ними и работаю. Это полноценная, сложная жизнь, полная открытий и счастья общения с замечательными людьми, первый из которых — Леонид Александрович. Я дорожу их дружбой и уважением и учусь быть полезным другим людям, прежде всего, своим близким. Я понял, что мама, папа и брат — не средства достижения моих целей, а живые люди. Я очень много задолжал им — не только материального, но и душевного. Но я уже научился нормально жить, и хотя бы этим стараюсь отдавать свой долг.
Случилось так, что, когда освободилась должность директора Центра «Выбор», Леонид Александрович собрал всех ребят и выдвинул мою кандидатуру. Сначала я сильно испугался, ведь это — огромная ответственность, но в следующую секунду я подумал, что это — свидетельство огромного доверия и уважения, и согласился. Леонид Александрович постоянно подсказывал, что авторитет и репутация человека — штука не постоянная, и их нужно постоянно зарабатывать. Шло время, я заметил, что новые ребята, которые приходили в Центр, все чаще обращались ко мне за советом и помощью. Я чувствовал, что меня уважают, а это было главное, чего я хотел в жизни.
Несколько лет я работал в должности директора Центра. Появлялись новые сложные задачи, которые мы решали вместе, командой, и я понимал, что мы делаем дело, нужное людям. С помощью Леонида Александровича и родителей, а также Заслуженного тренера Украины Дмитрия Николаевича Лахно в Центре организовали тренировки по дзюдо, это позволяло дальше развиваться и становиться взрослым мужчиной. Параллельно родители одного из наших товарищей помогли организовать небольшую структуру по реализации мяса птицы, что очень помогало учиться работать, общаться с людьми, понимать их желания и свои мотивы.
Центр и Леонид Александрович дали мне очень много, я за это безмерно благодарен. Я считаю, здесь делают очень важное дело, и счастлив, что в нем нашлось место и для меня.


Вернуться к началу
 Профиль  
Ответить с цитатой  
 Заголовок сообщения:
СообщениеДобавлено: 24 авг 2011 18:18 
Не в сети
Почётный Форумчанин

Зарегистрирован: 28 апр 2011 15:44
Сообщения: 580
Благодарил (а): 0 раз.
Поблагодарили: 0 раз.
ABelogor
Скажите, это, получается, все проблемы родом из детства? Не правильное воспитание, не те примеры?


Вернуться к началу
 Профиль  
Ответить с цитатой  
СообщениеДобавлено: 26 авг 2011 21:12 
Не в сети
Посетитель

Зарегистрирован: 27 июл 2011 14:48
Сообщения: 108
Благодарил (а): 0 раз.
Поблагодарили: 0 раз.
ВЫ можете прочитать нашу книгу "Возвращение к людям" (вот ссылка на страничку, где ее можно скачать http://www.rcchoice.org/books.htm ). У нас в реабилитационном центре несколько другой взгляд на лечение наркомании, чем это практически везде принято. Отзывы про наш центр вы сможете найти в интернете. Отзывы разные- есть и плохие, но главное есть и хорошие благодарные.


Вернуться к началу
 Профиль  
Ответить с цитатой  
 Заголовок сообщения:
СообщениеДобавлено: 27 авг 2011 14:26 
Не в сети
Посетитель

Зарегистрирован: 27 июл 2011 14:48
Сообщения: 108
Благодарил (а): 0 раз.
Поблагодарили: 0 раз.
Лёля писал(а):
Скажите, это, получается, все проблемы родом из детства? Не правильное воспитание, не те примеры?

прошу прощения, я почему-то не видел вашего сообщения. Да, все проблемы родом из детства. знаете первое правило воспитания? "делай как я"- ребенка можно научить только тому, что сам делаешь. не говоришь, не хочешь казаться, не хочешь быть, а каждый день монотонно делаешь. просыпаешь на работу и постоянно забываешь купить домой хлеба- о каком примере ответственности может идти речь? ешь больше чем надо, постоянно переедаешь и любишь вечерком заложить 50 грамулек за воротничек- и скорее всего ребенок будет избалован и не знать чувства меры. это все знают, но мало кто не делает. а как часто перекладывается на зомбоящик детское воспитание? не говоря уже про поглотитель времени всего и вся. вечером надо ведь на форумах посидеть, фильмец заценить, музыки накачать- чему учиться ребенок???) по моему глубокому убеждению в школах в старших классах и в вузах обязательно необходимо преподавать самый главный предмет- "воспитание деток"! по крайней мере я сам пойду учиться на всякие курсы перед тем как..


Вернуться к началу
 Профиль  
Ответить с цитатой  
Показать сообщения за:  Поле сортировки  
Начать новую тему Ответить на тему  [ Сообщений: 74 ]  На страницу 1, 2, 3, 4, 5  След.



Часовой пояс: UTC + 3 часа


Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 1


Вы не можете начинать темы
Вы не можете отвечать на сообщения
Вы не можете редактировать свои сообщения
Вы не можете удалять свои сообщения
Вы не можете добавлять вложения

Перейти:  
up

down